runnin' up that hill
running up that hill — kate bush

01.12.1980, scotland
ophelia & wayne
It's you and me
won't be unhappy
rehub |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » rehub » частная вечеринка » runnin' up that hill [01.12.1980]
runnin' up that hill
running up that hill — kate bush

01.12.1980, scotland
ophelia & wayne
It's you and me
won't be unhappy
— …так, дальше по списку — макмилланы.
взгляд голди скользнул вниз по длинному пергаментному свитку, исписанному ровными строчками с обеих сторон: фамилии, пометки, галочки, вопросительные знаки, приписки на полях. гостей на свадьбу офелии уорбл и вейна руквуда набиралось больше трех сотен, и список с каждым днём становился всё длиннее, как бесконечная змея, пожирающая саму себя.
— алфи сказал, что берёт свою родню на себя и разошлёт приглашения сам.
дождь шёл с самого утра — обволакивающий, без ветра — и лондон за окнами растворился в сплошном сером мареве. стёкла гостиной в доме офелии уорбл запотели изнутри, и по ним медленно сползали кривые прозрачные дорожки, будто слёзы по щекам.
из камина лениво потрескивало, разбрасывая по гостиной дрожащие оранжевые блики. в воздухе стоял густой, тёплый запах лилий, подаренных пару дней назад вейном, и остывшего сургуча, которым запечатывали пригласительные пергаменты.
офелия сидела на софе, подобрав ноги, с остывающим чаем на подлокотнике, и вынимала из волос шпильки: одну за другой, складывая их в фарфоровое блюдце. каждая выходила с тихим металлическим вздохом, и волосы падали вниз тяжёлыми пшеничными волнами.
— малфоям приглашения отправили позавчера и уже получили положительный ответ от миссис малфой. их сыну на этой неделе исполнится полгода, отправлю им подарок от вашего имени. — перо голди ставило аккуратные галочки. — также приглашения отправили малсиберам. ноттам. олливандерам. паркинсонам. мисс уорбл, вы знали, что у паркинсонов шестеро детей?
— шестеро? — удивлённо повторила офелия.
— шестеро, мисс уорбл. их старшая дочь — дебютантка этого сезона, так что они наверняка будут проситься за первый стол.
офелия улыбнулась, пожав плечами. шпильки звякали о фарфор, как крошечные колокольчики. за окном всё так же терпеливо шелестело по карнизу.
— после паркинсонов у нас патилы, но мистер руквуд уже отправил им аж три приглашения. так, следующие по списку — пьюси, — прочла голди, ведя пером по строке. — кассиус пьюси, супруга имельда. сын персиваль и дочь розамунд.
серебряная шпилька в кулаке хрустнула так отчётливо, что этот звук перекрыл и дождь, и огонь в камине.
половинка упала на ковёр. вторая осталась в ладони, и офелия почувствовала, как остриё входит в кожу под большим пальцем.
она не пошевелилась. только ресницы дрогнули, и сердце, ухнув куда-то вниз, забилось часто и мелко, где-то у самого горла.
голди нерешительно подняла голову.
— я собиралась отправлять приглашения завтра вечером, — сказала голди с едва уловимой тревогой в голосе. — извините, мисс уорбл, отправлю прямо сейчас.
офелия разжала кулак. посмотрела на согнутое серебро и на белую вмятину поперёк ладони, которая медленно наливалась болью.
— нет-нет. пьюси приглашение отправлять не будем.
голди моргнула. брови поползли вверх, губы приоткрылись: вопрос был уже готов, уже почти сорвался с языка, но что-то заставило её промолчать.
— поняла, — вопрос голди проглотила целиком.
— отправь им ноябрьский выпуск «пророка», с объявлением о свадьбе. — офелия наклонилась и подобрала с ковра вторую половинку шпильки. — пару экземпляров, но с курьером, чтобы доставили лично в руки. пусть не говорит, от кого.
перо голди застыло над пергаментом.
— хорошо, мисс уорбл. если с пьюси это всё, то далее у нас розье, — торопливо продолжила голди, вновь опустив глаза в список. — им и селвинам приглашения отправит так же макмиллан.
— отлично, — согласилась офелия. голос звучал ровно, почти скучающе, но внутри всё сжалось в тугую пружину.
— куда посадим яксли?
над списками они просидели ещё полтора часа. рассуждали о посадке гостей, вычёркивали и вписывали заново, дважды пересчитывали второй ряд, развели по разным концам зала две ветви флинтов, которые не разговаривали с шестьдесят восьмого года.
к вечеру голди ушла со списком под мышкой, и в гостиной стало очень тихо, что слышно было, как оседает в камине прогоревшее полено.
офелия сидела на софе ещё долго: чай подёрнулся плёнкой, а по ладони, вдоль белой вмятины, выступила и запеклась крохотная красная бисеринка.
как давно она не слышала это имя.
эхо из другой жизни, где у всего были свои, правильные места и где офелии уорбл не было отведено ни одного.
сейчас ей должно было быть всё равно.
сломанные половинки шпильки полетели в камин. серебро скрутилось в огне и почернело.
вейн пришёл в девятом часу, пропитанный дождём и декабрьским холодом: офелия почувствовала его кожей ещё до прикосновения. она обняла его в прихожей, прежде чем он успел снять плащ, поднялась на цыпочки, обхватила за шею.
и повела носом.
у воротника. у шеи. за ухом.
дождь. мокрая ткань. табак. чернила. вейн.
больше ничего.
а разве должно быть что-то ещё?
уголки губ вейна удивлённо поползли вверх.
— я так по тебе соскучилась. — офелия прижалась щекой к его груди и закрыла глаза, вжимаясь в него так, что косточки корсажа больно впились ей в рёбра, но она только сильнее стиснула его, будто пытаясь врасти, вплавиться в него, оставить на нём след.
должно быть, где-то в доме пьюси сейчас разворачивают старую газету.
впрочем, об их предстоящей свадьбе говорит вся магическая британия и без этих маленьких напоминаний.
руки у вейна были ледяные. офелия поймала их, спрятала в своих, подышала на костяшки и не хотела отпускать, несмотря на просьбы вейна дать ему раздеться: она стояла так, повиснув на нём, ещё несколько минут, и совсем не заметила, как с его плаща на паркет натекала маленькая тёмная лужица.
в ту ночь офелия также тянулась к вейну так, будто он уезжал утром на войну.
цеплялась. не давала опустить взгляд. в темноте искала его лицо руками. царапала спину, оставляя полумесяцы от ногтей.
когда вейн попытался перевернуть её, она не позволила: надавила ладонями на грудь и наклонилась ниже, чтобы смотреть ему в глаза; поцеловать глубже и выжечь его изнутри собой так, чтобы не осталось места ни для кого другого.
— смотри на меня, — выдохнула она, чувствуя, как он напрягается в ней, приближаясь к разрядке.
офелия проснулась сама около трёх часов ночи. вейн тихо сопел рядом.
за окном фонарь качался на ветру, и по потолку ходили длинные жёлтые полосы.
как всегда, его мантия висела на спинке стула при туалетном столике.
офелия опустилась перед ней на колени, чтобы не шуметь, и пошла по карманам: правый, левый, внутренний, потайной у подкладки. пальцы двигались быстро и уверенно, будто делали это далеко не в первый раз.
пропуск в министерство, потрёпанный по краям.
два галлеона.
носовой платок.
всё.
вейн даже не шелохнулся, пока офелия складывала всё обратно по местам и торопилась обратно в кровать.
она ещё долго лежала с открытыми глазами, сама не понимая, что, собственно, искала.
что было бы, найдись сейчас в этих карманах не платок, а чужой почерк, выведший чужое имя?
ещё одно сложенное вчетверо письмо, написанное не для неё?
чья-то помада или заколка?
ответы не находились и все следующие дни: на репетициях, за примеркой, над списками дел и покупок, которые голди приносила каждое утро.
вейна рядом не было: очередное секретное задание от мистера крауча. то соседнее графство, то ирландия, то уэльс.
сова от него в первый вечер, сова во второй.
на третий — ничего.
на четвёртый офелия спустилась к завтраку раньше обычного и села напротив джона дэвиса.
— мистер дэвис, вейн на выезде?
дэвис медленно опустил газету.
— полагаю, да, мисс уорбл.
— полагаете или знаете?
— не имею допуска разглашать эту информацию, мисс уорбл.
— ну мистер дэвис! просто скажите, вы видели его в министерстве этим утром? — офелия улыбнулась, не сдаваясь. — вы ведь тоже были когда-то молоды и влюблены. не томите меня.
пар от эрл грея поднимался между ними ровным столбиком.
дэвис аккуратно сложил газету пополам, потом ещё раз, и положил рядом с чашкой; посмотрел на неё поверх очков для чтения по-отечески строгим взглядом, от которого у офелии противно закололо под ложечкой.
— мисс уорбл, — сказал он мягко, — вы бы у мистера руквуда самого спросили.
этого она боялась больше всего.
вейн вернулся следующим вечером, пропахший долгой дорогой.
после таких разлук офелия всегда налетала на него прямо с порога: повисала на шее, целовала в холодные щёки, в шею, в подбородок, не давая даже толком переступить порог.
всегда.
но не в этот раз.
— офелия.
вейн окликнул её со спины. офелия стояла у окна и не сразу обернулась, а когда повернула голову и увидела его усталого, с подросшей щетиной, с тёмной полосой под глазами, ей понадобилось осознанное усилие, чтобы остаться на месте и не броситься его обнимать.
вейн шагнул ближе.
офелия отступила.
получилось некрасиво: слишком заметно, слишком быстро, на полшага назад.
— как здорово, что ты вернулся, любимый, — сказала офелия, прижав пальцы к виску. — но я так устала, весь день просидели с голди над меню к свадьбе. голова болит. я прилягу.
она прошла мимо, и на секунду её плечо коснулось его плеча.
по всей руке, до самых кончиков пальцев, прошёл ток: ей до дрожи захотелось вцепиться в него обеими руками, целовать в небритую щёку, в шею, в холодные губы, и говорить всякие глупости.
дышать им.
не отпускать до утра.
не отпускать никогда.
офелия заставила себя пройти мимо.
у себя в спальне она пару минут стояла спиной к двери, прислушиваясь.
вейн не пошёл следом.
она слышала, как вейн постоял в гостиной, о чем-то переговорил с полли и дотти, и как через несколько минут скрипнула дверь гостевой спальни.
там в ящике его стола когда-то лежало письмо.
и где-то в ящике стола другого дома лежит ответное.
что было бы, если бы она вообще никогда не нашла то письмо?
тогда миссис руквуд готовилась бы стать другая женщина.
это розамунд бы готовилась к свадьбе. отправляла приглашения. выбирала украшения к платью. десерты и напитки в меню.
фамильные кружева. сдержанные поздравления. лилии в вазе на столе чужой спальни.
офелия перевернулась лицом в подушку, зажимая рот ладонью, чтобы слёзы не услышали ни эльфы, ни вейн.
утром вейна дома уже не было. на столе в столовой лежала записка: очередные задания, из-за которых его не будет три дня, или, может, четыре.
без подробностей.
без объяснений.
без «люблю» или «буду скучать».
несколько дней разлуки, чтобы снова исчезнуть ещё на три или четыре дня.
одно тайное задание, следом сразу другое.
бумага смялась в кулаке.
той же ночью она дождалась, пока джон дэвис отправится в своё крыло, пока в кухне стихнет возня и эльфы разбредутся по своим комнаткам. дождалась ещё полчаса сверх того, а затем собрала волосы в высокий хвост, надела тёмное невзрачное пальто, в котором её не узнал бы даже алфи, и тихо выбралась из дома.
лестница в доме, где вейн держал квартиру, была узкая, с выщербленными ступенями, и офелия крепко держалась рукой за перила, боясь упасть в темноте.
третий этаж. одна дверь на площадку. ни таблички, ни звонка.
вейн не раз показывал ей, как открыть дверь его квартиры, и даже заставил выучить движения палочки, чтобы она могла войти сама, если вдруг понадобится. офелии потребовалось несколько минут, чтобы повторить это теперь.
после трёх попыток дверь наконец открылась.
в квартире было холодно и очень тихо: здесь никто не жил по-настоящему уже месяцы. одно окно, одна лампа, узкая кровать, застеленная по-казарменному ровно.
стол. два стула. шкаф. на кухне: чайник, две чашки, банка кофе.
офелия постояла в темноте, не снимая пальто, чувствуя, как колотится сердце в самом горле.
что она ожидала здесь увидеть?
или, вернее, кого?
она быстро сняла туфли, затем — перчатки и, недолго думая, зашагала в сторону шкафа.
рубашки, мантии, брюки. пустые карманы, если не считать несколько монет и кусочков пергамента.
на дне, под стопкой маек, лежала коробка. офелия открыла её дрожащими руками: там были старые колдографии со школьных времён и письма — большинство от павана патила. самому последнему было лет двенадцать. офелия закрыла коробку и вернула на место.
кровать. офелия откинула покрывало и наклонилась к подушке. пахло стиральным порошком и, едва-едва, самим вейном. она провела палочкой по наволочке, по простыне, у изголовья, повторяя «акцио».
тумбы. часы без стекла, запасные шнурки, флакон с бодроперцовым зельем, наполовину пустой.
ванная. одна бритва, один стакан, одна щётка.
кухня. две чашки, обе сухие, обе донцем вверх.
стол. счета, министерские бланки, перья.
ничего.
она обошла квартиру по второму кругу: теперь уже медленнее, злее, не боясь шуметь. открыла всё, что открывалось. заглянула в каждую щель и оглядывалась, будто искала вещь, которую точно клала сюда и теперь не может найти.
на нижней полке журнального столика офелия нашла специальный выпуск «ведьминого досуга» с загнутым уголком на той странице, где была её колдография.
для этого нет ни одного слова, которым можно было бы оправдаться.
вдруг замок входной двери звонко щелкнул, в тишине пустой квартиры звуча как выстрел.
офелия не пошевелилась. даже дыхание замерло, застряло где-то между рёбер, будто зверь, притворившийся мёртвым.
дверь начала открываться.
Вейн появился на лестничной площадке с тихим хлопком, умудрившись с непривычки трансгрессировать почти на край крутой лестницы. Он чуть покачнулся, ловя равновесие, и сделал шаг назад. В своей квартире он не был уже больше месяца — с тех самых пор, как они с Офелией официально объявили о помолвке, — и не особенно по ней скучал.
Ровно двадцать девять минут. Столько было до обратного порт-ключа в Ирландию, от телефонной будки у гостевого входа в Министерство до пустого места ровно посреди ничего, где предстояло встретить оставшихся коллег. В потайном ящике стола лежал флакон тёмного стекла с ровно одной порцией оборотного зелья — остаток задания еще с прошлого января. Строго говоря, серьезное бюрократическое нарушение, но ради нового в аврорате нужно было заполнить несколько бумажных форм и дождаться рабочих часов крохотного кабинета, обеспечивающего авроров необходимыми зельями. Времени на это совершенно не было. Времени последнее время не было ни на что — и Вейн впервые начал уставать от того, что делал.
Его высылали в разные части страны трижды только за последний месяц; еще год назад мысль о том, что работа займет большую часть его жизни, принесла бы Вейну Руквуду тихое, хорошо контролируемое им самим, но все же полнейшее удовлетворение. Держать руку на пульсе происходящего в стране было тем, что он любил больше всего остального. Быть одним из тех, кто создает порядок там, где уже почти начинался хаос, ощущалось как редкая, не каждому доступная привилегия.
А теперь он находил себя по дороге домой уставшим, порой злым, часто, благодаря британской зиме, мокрым до последней нитки.
Домой.
Этого тоже раньше не было. Была, разумеется, эта квартира, которая была Вейну глубоко безразлична: кусок пола, несколько стен, кровать, письменный стол. Он обзавелся ей еще тогда, когда поступил на стажировку — вернее, квартирой обзавел Вейна отец, тогда управлявший всеми делами своих детей. Киллиан взял себе за правило подталкивать старшего брата под руку и убеждать продать квартиру и купить что-то серьезнее. Разумеется, только ради его, Киллиана, собственной любви к купле одного и продаже другого. Когда эта квартира была куплена, младший брат, кажется, еще даже не пошел в Хогвартс.
Квартира домом не считалась. Раньше Вейн приходил сюда спать, когда удавалось.
Дом в Шотландии был слишком далеко и был наполнен стареющими и взрослеющими людьми, которых Вейн уже несколько лет не знал достаточно близко.
Когда-нибудь он снова будет и его домом, безусловно. Но не сейчас.
Домой Вейн приходил не так давно — всего лишь последний месяц. Офелия сбегала к нему по ступенькам, или внезапно появлялась из ведущего вправо коридора, или уже стояла у входа, и неизменно обвивала руки вокруг шеи. Он даже не успевал снять дорожную мантию.
Сначала Вейн пытался отстранить Офелию, хотя бы пока он не снимет верхнюю одежду. Сейчас это уже не было настолько важно.
Вечером, когда они наконец оставались вдвоем, но еще не шли в спальню, он лениво укладывал голову ей на колени и слушал про то, как планируется их свадьба. Гостей было слишком много, одним вечером он досчитал до сотни и сбился со счета. Вейн добавлял всех, кого мог выносить, со своей стороны — если бы он отправлял пригласительные только тем, кого он действительно хотел видеть, список вышел бы неприлично коротким. В остальные детали он впервые позволил себе не вникать.
Ему казалось, что именно от такой жизни ему положено чувствовать себя вывернутым наизнанку — но место чего-то отягощающего вдруг заняли три дня подряд не в своей постели. Он, должно быть, стремительно старел.
Вейн развернулся и в полтора шага прошел лестничную площадку. Палочка уже почти двинулась привычной траекторией, когда он остановил руку и наклонился вперед, ещё не до конца осознавая. Легко надавил. Дверь щелкнула не до конца закрытым замком. Руквуд шагнул вперед, держа палочку впереди себя и обездвиживающее заклинание наготове. Было бы оскорблением для себя самого кричать внутрь квартиры "кто здесь". И было бы, наверное, слишком острой реакцией бросить пару заклинаний наугад и разобраться после. Вейн прошел из короткой тесной прихожей в комнату. Здесь у него не было практически ничего, что могло бы заинтересовать взломщика — к тому же на двери было заклинание, и...
— Офелия? — Вейн был так изумлен, что не успел спохватиться и не допустить этого изумления в голос. Он протянул к ней руку, ожидая, что Офелия бросится вперед, что она начнет плакать, что случилось нечто совершенно невообразимое, пока сам Вейн отслеживал Пожирателей где-то посреди Ирландии. Но она так и стояла на том же самом месте, рядом с низким столиком, держа в руке раскрытый журнал, словно она всегда проводила ночи без него именно здесь и сейчас Вейн поймал ее на месте преступления.
— Всё хорошо? Ты в порядке? Дэвис?
Джон Дэвис мог бы скрыться из поля зрения только если бы задался целью залезть под кровать.
По спине пробежал холодок узнавания, словно Вейн уже стоял здесь, вот так, говоря что-то, а Офелия стояла на непривычном для них обоих расстоянии, как делала сейчас.
Как, напомнил он себе внезапно, делала в его последнее возвращение домой.
— Ты здесь одна?
Ответа не было.
Взгляд сам собой скользнул вправо, пробираясь по комнате через маленькие, почти незаметные знаки того, что кто-то кроме хозяина квартиры побывал здесь совсем недавно. Несколько бумаг, которые он никогда не клал с той стороны стола. Перо, опасно балансирующее на краю. Не до конца задвинутый ящик. Дверца шкафа, зажавшая рукав черной мантии.
Вейн вытащил из кармана часы, взглянул на циферблат — двадцать шесть минут до портала.
Офелия так и не произнесла ни слова, и Вейн молча прошел расстояние между ними, ловя её руку и бросая взгляд на открытый разворот журнала. Разворот был тем, который он сам сентиментально отметил пару месяцев назад, со смеющейся на колдографии Офелией Уорбл. Офелия Уорбл перед ним смотрела так, словно он был последним, что ожидалось увидеть в его собственной квартире.
Вейн на секунду запнулся, как будто следующий вопрос не имел права задать. Он думал, что Офелия чем-то обижена. У него совершенно не было ни времени, ни сил выяснить, о чем шла речь в те жалкие восемь часов между приходом домой с одного задания и отъездом на другое. И Вейн дал себе поверить в то, что у него куда лучше выйдет решить эту проблему после Ирландии. Тогда, когда Крауч обещал дать короткую передышку после недель заданий.
Он разберётся позже, так он себе сказал.
Очевидно, «позже» наступило раньше, чем планировалось.
Вейн попытался найти ответ в том, как она смотрела. Как сжимала губы. Как её рука лежала в его руке, точно неживая.
Ни один из найденных ответов ему не понравился.
— Ты что-то ищешь?
сердце офелии оборвалось и полетело куда-то вниз, будто ей снова семнадцать и селестина застукала её за кулисами с чужой сигаретой, стоило вейну появиться в дверях комнаты с палочкой наготове.
первое, что она увидела, была вовсе не палочка даже.
вейн выглядел серым от усталости: щетина, тёмные полосы под глазами, промокшие до нитки плечи дорожной мантии, и эта его особая манера держать спину прямо даже тогда, когда он уставал замертво.
у офелии свело всё внутри — от горла до колен — так, будто кто-то выкрутил её, как мокрое бельё, и оставил сушиться на морозе.
тело само дрогнуло, почти рванулось вперёд, желая броситься к нему через комнату, повиснуть на шее, стянуть с него мокрую мантию, отогреть в своих ладонях его лицо, его руки, прижаться щекой к его груди.
она столько раз так делала.
в апреле.
в мае.
в июне.
в июле.
каждый раз, когда вейн возвращался, офелия неизменно бросалась ему на шею, не спрашивая, где он был и почему у него такое лицо, и была совершенно, безоглядно счастлива просто его появлению.
и чем эта по-щенячьи восторженная преданность однажды обернулась?
вейн протянул к ней руку.
офелия не двинулась с места.
— всё хорошо? ты в порядке? дэвис?
офелия молчала. смотрела, как вейн проходит комнату. как вытаскивает часы и смотрит на циферблат, будто торопился куда-то. стояла, не шевелясь, прямая и неподвижная, как кукла на витрине, и смотрела на него большими стеклянными глазами. только пальцы крепче сжались на корешке журнала.
— ты что-то ищешь?
пауза заточилась острая и тонкая, как лезвие.
— а я должна что-то найти? — тут же пропела офелия в ответ.
голос получился по-звенящему концертный: так офелия объявляла бисы, посылала воздушные поцелуи в переполненный зал и спрашивала у оркестра, все ли готовы к следующей песне. она мягко высвободила руку из его пальцев, и её собственная ладонь показалась ей пустой и голой, как содранная кожа.
журнал полетел на близстоящее кресло, лицом улыбающейся офелии уорбл вниз.
офелия зашагала в другую от вейна сторону по комнате — по большой дуге, чтобы между ними встал стол.
чтобы самой не сорваться.
чтобы первой не подойти.
комод в углу гостиной она открыла не глядя.
верхний ящик поддался с сухим деревянным вздохом, и офелия начала вынимать оттуда всё подряд: сложенные полотенца; огарки свечей; связку каких-то ключей; пачку квитанций с гербом министерства магии, схваченных зажимом.
каждую вещь она держала в руках ровно секунду, потом отпускала на пол, будто оценивала и выбрасывала за ненадобностью.
— вернее… — она обернулась к нему через плечо и улыбнулась. — тебе есть что прятать, вейн?
письма нашлись под свёрнутой в трубку картой магической британии: перевязанная бечёвкой стопка с обтрёпанными углами, пахнущая старой бумагой и чернилами.
— ой, смотри, что нашла. — офелия дёрнула за бечёвку, и та поддалась с тихим треском. — ты же знаешь, я так люблю читать твои письма. давай посмотрим.
она перебирала конверты по одному, поднося к свету, и торжественно зачитывала вслух, будто читала список гостей на приёме.
— крауч. долиш. яксли. трэверс… всё прошлогоднее.
руки у неё дрожали, но офелия заставляла себя держать спину и улыбаться.
каждый раз, переворачивая очередной конверт, она ожидала — или боялась? офелия сама уже не понимала — увидеть на нём одну конкретную фамилию.
пьюси не было.
почему-то от этого не становилось легче ни на каплю. только внутри что-то горько и тихо осело чёрной золой.
— вейн, — голос начал едва слышно дрожать. офелия попыталась скрыть это, хлёстко бросив очередной конверт на пол, — а ты ведь перестал хранить письма у меня дома. я это заметила. а здесь у тебя только старые.
раз — конверт.
два.
ещё один полетел вниз.
бумага зашуршала под ногами сухими осенними листьями.
— неужели ты теперь уничтожаешь все улики?
следующая полка: офелия вцепилась в неё обеими руками и потянула на себя.
она даже не знала, что ищет.
что-то внутри кричало, что искать нечего.
что перед ней стоит любимый мужчина, вымотанный до серого лица, не спавший мерлин знает сколько, у которого впереди ещё, возможно, куча рабочих дел, и что она роется в его вещах без спросу, будто вор.
что от этого не отмоешься и не отшутишься так просто, даже с очарованием офелии уорбл.
что-то другое — ободранное, злое, отравленное страхом — твердило своё: офелия ведь уже доверяла вейну раньше и позволила себе обмануться.
и правду она нашла сама, вейн ни о чём ей не сказал. более того, он даже не собирался.
на глазах у вейна руквуда офелия сейчас рвалась пополам, и ни одна половина не побеждала.
её вдруг начало мутить, словно на качелях, с которых уже не спрыгнуть.
— ты ведь должен быть сейчас в ирландии, — сказала она, не оборачиваясь. — или в уэльсе? я уже запуталась в твоих…
«алиби».
слово встало в горле, твёрдое, как камень, который офелия не смогла проглотить.
— …тайных заданиях.
нижний ящик она выдвинула до конца, так что тот жалобно скрипнул и едва не вывалился ей под ноги. офелия чуть наклонилась, выворачивая содержимое и этого ящика тоже.
— что-то много у вас стало тайн, аврор руквуд.
первыми на пол полетели запонки: звякнули и раскатились в разные стороны, под мебель и в тень углов.
затем сложенная шахматная доска раскрылась в воздухе: фигуры посыпались с деревянным стуком, и белый конь укатился под диван у противоположной стены.
янтарные чётки.
коробка новых перьев, рассыпавшихся веером по половицам.
флакон с чернилами она уронила последним. стекло не разбилось, но пробка вылетела, и синяя жидкость растеклась по половицам густой лужей, подбираясь к её светлым туфлям.
офелия не повела бровью.
— почему ты здесь? — спросила она наконец, выпрямляясь. — что ты здесь делаешь?
он ведь всегда возвращался домой.
домой — к ней.
в девятом часу, в одиннадцатом, под утро. время в какой-то момент просто перестало иметь значение, потому что вейн приходил всегда. засыпал рядом на своей половине кровати, не разжимая руки на её плече. иногда возвращался, когда офелия уже уезжала в концертные залы или студию, и после она находила его спящим поперёк постели и даже не раздевшимся. иногда она просыпалась в пять утра от того, что внизу гремел чайник, и бежала к вейну совершенно босая, в одной сорочке, только чтобы он отчитал её за раннее пробуждение, усаживая к себе на колени.
они не виделись столько дней, а вейн руквуд вернулся не к своей невесте, а в холодную квартиру с одной лампой и пустой кроватью.
неужели…
офелия прикусила язык так сильно, что во рту стало солоно.
— куда-то торопишься? — сказала офелия вместо этого, кивнув на его карман с часами. — или, может, ждёшь кого-то?
она посмотрела на него впервые за весь вечер прямо, не отводя глаз.
всё, что она чувствовала, стояло у неё в зрачках: и казавшиеся бесконечностью дни в разлуке, и загнутый уголок журнала, и пустая половина кровати, и холодный лондонский дождь, и старые конверты, подло рассыпанные по полу, и её собственное сердце, которое так отчаянно хотело биться ему навстречу, несмотря ни на то, что офелия сделала, ни на то, что только сейчас сказала.
— кажется, мне пора уходить, — сказала она тихо, и голос её наконец слышимо надломился. — чтобы не мешать твоим планам.
Теперь молчал Вейн.
Слова не шли в голову. Нельзя сказать, чтобы он старался их найти.
Тебе есть что прятать?
Было ли? После августа, сентября, октября, ноября Вейн чувствовал себя так, словно его сперва освежевали, затем выпотрошили. У человека, с которого сняли кожу и не оставили ничего старого внутри, секретов будет маловато. У него, сделавшего всё это с собой по своей воле, не было вовсе. Вейн пытался проанализировать происходящее. Тысячу и один раз. Всё безупречно разбивалось об Офелию и о то, что больше ему незачем было искусственно разводить две половины своей жизни в разные стороны. Одна проросла в другую. Работа была тесно переплетена с их историей. Их история — с семьями. Они сами — друг с другом. Даже он не умудрился бы протащить в середину этого корневища что-то серьёзнее кольца с несуразно большим камнем.
Первый ящик комода выдвинулся с тихим скрипом; Вейн наблюдал за Офелией, а не за тем, что она там найдёт. Как только первая пелена спала, сомнений уже не оставалось. Обыск в поисках одной-единственной, крохотной, значащей для дела абсолютно все улики Вейн Руквуд узнал бы с десяти шагов. Всё было в порядке. Никто не был ранен, похищен, опоён меняющими сознание зельями. Ему нечего было прятать, и, строго говоря, на объяснение своего появления в собственной квартире можно было бы отпустить половину минуты из оставшихся — Вейн снова проверил часы — двадцати двух. Можно было бы, если бы он верил хотя бы немного, что Офелия сейчас его услышит.
Снова — и снова некстати — всплыло в памяти, как она отодвинулась на крохотный шаг прошлым вечером. Тогда он ничего не сделал. Сейчас...
Можно было остановить Офелию — словами, руками, магией. Вейн не был слишком хорош в первом, слишком вымотан и устал для второго.
Слишком в своем уме для третьего.
Впрочем, последнее вызывало всё больше и больше сомнений. Мерлин, он уже тысячу лет не доводил себя работой до такого жалкого, примитивного состояния. Усталость, спешка, начинающийся голод, в конце концов. Всё это делало свое дело. И стена, за которой будто бы стояла Офелия — его Офелия — говорящая словно сама себе. Или ему — но из другого, похоже, времени.
Ты же знаешь, я так люблю читать твои письма.Вейн почувствовал, как что-то внутри совершенно неестественно проворачивается. Вот оно что. Ему казалось, он уже перешагнул через письмо Пьюси. Через висящую на спинке стула мантию. Через себя самого, едва держащего себя в руках при виде Офелии, так просто раскрывшей казавшийся идеальным план.
Ему казалось, что он восстановил — нет, нет, восстанавливать было нечего, когда Вейн все свои силы употребил на то, чтобы ничего подобного не возникало, — начал отстраивать — так было правильнее — доверие между ними заново. Полностью принимая — или старательно убеждая себя — что Офелия согласна дать ему еще один шанс, и этот шанс необходимо использовать с умом. Никакого двойного толкования, никаких недомолвок. Вейн слишком хорошо помнил август. И сентябрь. И октябрь. И все предыдущие месяцы, и то, куда они его завели.
Ему казалось, что объявление их помолвки на весь магический мир должно стать жирно подведенной чертой подо всем, что сделало эту помолвку возможной.
Ему показалось.
— Я перестал хранить письма, — медленно повторил Вейн, делая ровно три шага вперед, — потому что все, что я получал последние несколько недель — это не письма. Мне пишет Крауч. Это малоинтересно. Мне пишут другие люди из отдела. Два слова на клочке бумаги. Они остаются в аврорате. С этим...
Он подошел совсем близко; Офелия уже не проверяла — крушила.
— С этим я ничего не могу сделать. Большая часть уничтожается там же.
Вейн поворошил носком ботинка вещи, сваленные в неаккуратную кучу. Перья. Шахматные фигуры. Какие-то безделушки, которые он должен бы был выкинуть, но оказался вдруг слишком ленив — или сентиментален. Неизвестно, что хуже.
Офелия не смотрела на него. Вейн проверял — каждые пару секунд, привычно отсчитывая, словно продолжая рабочую слежку.
Чернила расплылись по полу, захватывая пергаменты писем один за другим. Вейн молчал, наблюдая, как написанные мелким, искусным почерком фамилии исчезают в темных пятнах.
Он не вспомнил бы, о чем там писалось, даже если бы ему угрожали. Особенно тогда.
— Последняя, — произнес Вейн наконец, — гласила: северный вход, четверг. Перенесли на четверг, предпоследняя. Собрание в семь, еще одна до этой.
Раздражение наконец подняло голову, медленное, как чернильное пятно, и такое же темное и липкое. Вейн отступил, чтобы не замарать ботинки.
— Ты ищешь здесь женщину, — холодно резюмировал он. Слова попали именно туда, куда Руквуд метил; Офелия наконец посмотрела на него.
Каждое произнесенное слово хотелось забрать обратно — и вместе с тем повторить еще раз, и еще, и еще, пока Офелия не поймет, насколько это безумно. Насколько мало места оставалось в жизни Вейна Руквуда для кого-то другого, кроме неё — так мало, что иногда, когда ему не спалось ночью и он смотрел на спящую Офелию, появлялась тревожная мысль о том, что он становится слишком сконцентрирован. Кольцами обёрнут вокруг неё.
— Где именно, по-твоему, я её держу? — Вейн повёл рукой в сторону пустой кровати, вывернутого наизнанку комода, старых писем.
Она понятия не имеет, внезапно констатировал голос в его голове. Понятия не имеет — значит, надо сказать это вслух.
Меньше всего хотелось изводить Офелию точно так, как это происходило тысячу раз. Меньше всего хотелось выворачивать себя наизнанку тут, в разгромленной квартире, когда меньше чем через двадцать минут нужно было разыскать кусок мусора, который крюком подцепит внутренности и перенесет обратно в Ирландию.
Вейн вдруг опустился на корточки перед журнальным столиком, простучал пальцами панель снизу и выдвинул скрытый ящик.
Одно письмо и флакон тёмного стекла, закупоренный простой пробковой крышкой. Он вытащил и то, и другое.
— Оборотное зелье. Я должен был сдать остатки в Министерство давным-давно. Не сдал. Сейчас у меня осталось — часы снова появились и исчезли так быстро, словно Вейн просто проверял их наличие, — девятнадцать минут. Я пришел сюда, потому что получать новое зелье было слишком долго, и мне нужно возвращаться в Ирландию до начала следующего часа. Порт-ключ сработает через девятнадцать минут, — повторил Вейн. Он сократил расстояние и протянул Офелии письмо. Последнее, которое ей не удалось найти в разворошенной квартире самой.
— Твоё письмо, Офелия. Тринадцатое октября, — Вейн силой вложил конверт в её руку, сам согнул пальцы, сминая пергамент. — У меня нет другой женщины. Я не собираюсь повторять то, о чем жалею каждый день. Я не собираюсь жениться ни на ком другом.
Тишина. Вейну отчаянно не хотелось произносить вслух того, что он собирался произнести. Он перевёл дыхание.
— И я не веду вторую жизнь, о которой ты однажды случайно узнаешь из моей мантии.
письмо легло офелии в ладонь, и вейн сам согнул её пальцы поверх конверта.
её летящий почерк, узнаваемый с трёх шагов, перевязанный голубой лентой.
марка с летящими голубками, которую офелия так старательно приклеивала.
даже спустя два месяца конверт всё ещё пах ею: она душила свои письма так тщательно, будто отправляла не пергамент, а саму себя.
«твоё письмо, офелия».
её имя его губами могло бы звучать иначе.
оно звучало раньше иначе.
тише. теплее. чуть разомлевшим на последнем слоге голосом, как вейн произносил это в подушку, в темноту, ей в волосы, когда оставались только они двое и воздух между ними.
сейчас же оно легло между ними безымянной папкой с уликами на стол дознавателя.
чьему имени теперь достались её его интонации?
офелия отвела взгляд на панель под журнальным столиком.
«…ты однажды случайно узнаешь из моей мантии».
такое маленькое, но безупречно правдивое уточнение.
как хирургически аккуратно вейн руквуд всё же умеет подбирать слова.
как мастерски он умеет резать правдой, не соврав ни единой буквой.
неужели это и есть её жизнь отныне: слушать любимого человека и не мочь ему поверить, что бы он ни говорил?
слушать правду, и всё равно задыхаться от неё?
слушать и чувствовать, как внутри что-то медленно и неизбежно умирает?
— замечательно, — голос вышел нарочито ласково.
офелия обвела глазами комнату: разодранный комод; чернильную лужу, подтекшую под туфли; листы пергамента, тонущие в ней один за другим, как лодки в чёрной воде. она подошла к вейну вплотную — так близко, как не подходила всю эту неделю — аккуратно сложила свой же конверт пополам, отвела полу его дорожной мантии, нашла внутренний карман и опустила письмо туда. пальцы двигались особенно бережно, и она с трудом их от него отняла.
— значит, в следующий раз это будет не мантия. спасибо, что предупредил. — офелия улыбнулась, похлопав по карману ладонью: сквозь плотную ткань отчётливо прощупывались твёрдые края пергамента.
она не стала ждать ответа. развернулась на носках и зашагала прочь, к входной двери: высокий хвост мотался у неё между лопаток из стороны в сторону под решительный стук каблуков. за спиной вейн двинулся следом, но офелия ускорила шаг прочь от него так, что почти побежала.
уже с лестничной площадки, стоя в шаге от перил, она обернулась и на мгновение замерла, прежде чем воздух схлопнулся и унёс её прочь, оставив вейну последний на этот вечер каприз: офелия уорбл успела уйти раньше, чем вейн руквуд уйдёт от неё.
спала она в ту ночь часа полтора.
и следующую.
и ещё следующую ночь после неё.
«я не собираюсь повторять то, о чём жалею каждый день» будто вклеилось шипами в её подушку.
«я не собираюсь жениться ни на ком другом».
но собирался ведь.
и сделал бы это, если бы—
бездонный океан «если бы».
ответы ведь у офелии прямо перед носом. возможно, она увидела бы их, если бы глаза не заливало так, что дальше собственных рук ничего не разглядеть.
а может, дело в бессоннице?
третьи сутки без сна кого угодно сделают слепым.
вейн вернулся из ирландии через три дня.
офелия всё ещё застряла у панели под столиком.
обида разложилась вокруг неё аккуратно, на видных местах, почти как рождественские декорации.
заклеенные поверх трещины улыбки.
взгляд, спрятанный в синих тенях под глазами.
поцелуи всего на треть — высохшие, как сухоцветы.
холодные ладони, убегающие в карманы, за спину, под подушку — куда угодно от, лишь бы не к.
обручальное кольцо, которое офелия не снимала ни в душе, ни на записи, ни во сне, теперь всё чаще оставалось лежать в фарфоровом блюдце у зеркала.
последнюю карту в проигранной партии ведь держат только потому, что больше на руках ничего нет.
до свадьбы оставалось аж два месяца.
до рождества — всего две недели.
сколько это могло продолжаться?
к патилам они поехали в субботу: предпраздничный ужин в кругу близких и друзей. офелия не знала ни одного из гостей, но её, разумеется, узнали в первые же три минуты.
чаритра патил в тёплой шали, с седой косой до пояса, попросила автограф, и офелия расписалась на обороте старой программки селестины уорбек, которая, судя по всему, хранилась в этом доме не один десяток лет. потом её сфотографировали с миссис патил и её мужем, и офелия встала между стариками, обняв обоих за плечи.
в какой-то момент ей торжественно вручили крестниц вейна. одна тут же вцепилась ей в прядь волос мёртвой хваткой, а вторая уставилась на офелию чёрными серьёзными глазами и не моргала. офелия растерялась, не зная, что делать с маленькими людьми; вокруг все смеялись, подсказывая, как правильно держать младенцев.
у офелии вдруг перехватило горло.
розамунд пьюси, надо полагать, не пришлось бы объяснять, как обращаться с детьми.
надо полагать, таких, как она, растят и выдают замуж, чтобы те стали матерями, перед которыми обязательно ставят приставку «прирождённые».
надо полагать, именно поэтому вейн и собирался на ней жениться.
знали ли об этом его друзья?
знали ли все эти милые, шумные люди, кто сейчас мог бы оказаться здесь на её месте? обсуждали ли за этим самым столом, какая выйдет пара из розамунд и вейна? и не одна ли офелия во всём этом набитом людьми доме дурочка, которая узнала обо всём не только последнейН но и совершенно случайно?
она вдруг отчётливо почувствовала себя лишней: начищенное серебро к столу, за который её не звали.
в этом доме, с этими людьми, в его жизни.
— вот увидишь, деточка, после свадьбы и сама мамой станешь! — объявила чаритра, забирая дёргущую офелию за прядь парвати себе на руки. — только худая ты у нас. есть надо больше. посмотри на себя, ветром сдует.
все засмеялись. офелия засмеялась тоже.
воображение всего того, что могло бы быть «после свадьбы», упёрлось в стену, которой ещё месяц назад не было. тогда она расписывала их будущее в красках и деталях: дом, обласканный шотландскими ветрами; письма на имя миссис офелии руквуд на обеденном столе; чьи-то маленькие ботинки в прихожей.
куда всё это делось теперь?
к полуночи гости разошлись, и в гостиной патилов остались лишь хозяева дома и вейн с офелией. даже мистер и миссис патил удалились спать, сетуя на возраст.
вейн и паван весь последний час вспоминали хогвартс. рождество на первом, втором, третьем, четвёртом курсе. какого-то мальчишку по фамилии, которую офелия слышала впервые. историю про заколдованную ёлку в гостиной рейвенкло, которую они, судя по всему, рассказывали друг другу двадцатый год подряд, и всё равно оба хохотали, будто проживали её заново, то и дело перебивая друг друга.
офелия улыбалась, кивала в нужных местах и изредка переглядывалась с уже сонной сури.
вейн, сидевший возле неё, с локтем на спинке дивана, будто помолодел лет на десять в компании друга.
вот он смеялся — офелия знала этот смех наизусть, знала каждый его выдох, каждую паузу перед фразой.
и не знала про него ровным счётом ничего.
сколько ещё таких историй вейн не рассказал?
сколько ещё она о нём не знает?
сколько ещё людей знают о нём больше, чем она?
к половине первого ночи вейн потянул павана на улицу покурить. сури патил поднялась наверх проверить, как там дети, и офелия осталась в гостиной одна.
допила остывший чай.
прошлась вдоль стены, разглядывая ковёр в мелких повторяющихся фигурах. даже нашла в узоре двух одинаковых слонов, и почему-то этому очень обрадовалась.
добрела до алтаря в углу. свечи, медные чашечки, фотографии в потемневших рамках. индийские бабушки. индийские дедушки. индийские дети. свадебные фотографии павана и сури. вейн лет пятнадцати в школьной мантии. на этой колдографии он не улыбается, но каждые несколько секунд, когда паван его встряхивает, у него на мгновение дёргается уголок рта. и снова. и снова.
одна, в пустой комнате, офелия рассмеялась вслух, засмотревшись на этого самого милого на свете мальчика ещё очень долго. внутри невыносимо разлилось теплом: она так и не приспособилась к этому чувству, грозящему сломать грудную клетку изнутри.
этого самого милого на свете мальчика она любила до дурноты.
мужчину, в которого он вырос, до дурноты не могла простить.
оба стояли сейчас во дворе, курили с паваном патилом и были одним и тем же человеком.
в гостиной стало совсем тихо. наверху скрипела половица под шагами сури.
офелия поставила чашку, накинула на плечи шаль чаритры патил, забытую на спинке кресла, и пошла к задней двери.
со двора тянуло морозом и табачным дымом. над садом стояла тонкая, вымерзшая декабрьская луна, и в проём приоткрытой двери виднелась узкая полоса сада: снег под луной лежал синий.
паван что-то говорил быстро, вполголоса, и вейн отвечал ему.
офелия остановилась на пороге. она не собиралась подслушивать. не хотела.
голос у вейна звучал в точности так, как посреди битого стекла и разлитых зелий, в её разгромленной студии.
офелия слышала этот голос всего однажды за всю свою жизнь.
и запомнила навсегда.
Нет, разумеется, ничего не было в порядке — в том смысле, который Вейн вкладывал в эти слова несколько коротких недель между тем, как они наконец избавились от атмосферы тайны вокруг себя, и тем, как Офелия перевернула его квартиру в поисках новых секретов. Словно он должен был их завести. Словно это был естественный порядок вещей.
Некоторый порядок в этом действительно был, Вейн не мог этого не признать, даже если ему приходилось для этого стиснуть зубы покрепче. Он сам его придумал. Сам потратил полгода на то, чтобы установить поосновательнее. Устойчивость вышла примерно та, которой обладает дом из взрывающихся карт. Ущерб был такой же: если ты опалил брови раз, вряд ли забудешь быстро.
В Ирландии он впервые в жизни сделал то, что было строжайше запрещено — не важно, авроратом или аврором Руквудом себе лично: писал Офелии каждый из трех дней, сообщая, что он все еще на месте, и, хотя не может сказать, где именно, но место было удивительно нудное. Он скучает — выводить каждую букву в последнем слове было физически неудобно, хоть каждая буква и была абсолютной правдой. Он скоро вернется. К. выдал им свободную неделю после череды заданий. Чтобы написать в личной переписке, которую могли перехватить, имя начальника, Вейну понадобилось бы куда большая безрассудность, чем та, которую он употребил на "я скучаю".
Три записки с разными совами. Ответа не пришло ни на одну; Вейн был невероятно доволен. Это было разумно. Ему показалось, что Офелия решила взять что-то от него и принять в свою жизнь — и если это будет так важная Вейну излишняя осторожность, это было прекрасно.
Когда он вернулся, на туалетном столике в их спальне лежало обручальное кольцо — то, которое он подарил ей на день рождения. Всё довольство немедленно пошло прахом.
Хуже всего было открытие, которое Вейн совершил, сделав последовательно несколько совсем крошечных. Кольцо стало первым. Затем все больше и больше стали бросаться в глаза новые жесты, которых раньше не было вовсе: Офелия как будто выскальзывала из рук. Не вырывалась, не делала ничего, что было заметно остальным. Но удержать её стало сложно, словно она теперь наполовину состояла из дыма.
Вейн признавал теперь, что иногда — нечасто, но иногда — он мог быть полным дураком. Не в этот раз.
Офелия не просто боялась, что когда-нибудь они снова окажутся в разгромленной студии в совершенно разгромленных отношениях. Она предполагала, что так и будет. Только на этот раз любезно давала Вейну фору: спрячь получше.
Прятать ему было нечего. Абсолютно нечего. Это начинало раздражать. Вейн готов был ждать столько, сколько требовалось, пока Офелия снова решит, что может ему довериться — год, два, три. Он действительно был готов.
К чему он готов не был — так это к тому, чтобы провести весь этот срок обвиняемым в преступлении, которого даже не думал совершать.
В приглашении на ужин к Патилам не стояло обещание рождественского чуда; самого приглашения тоже не было: только растрепанная голова Павана в камине. Вейн не преминул заметить, что ждет еще и сову с письменной версией; Паван не преминул показать ему средний палец, прежде чем исчезнуть в зеленом пламени. Это вселило нелепую, ложную надежду на то, что что-то должно измениться к лучшему. Вейн терпеть не мог эту новую — или, наоборот, старую и непрошенно вернувшуюся черту своего характера, возникавшую немедленно, стоило только Радже появиться в поле его зрения.
Как будто то, что он наконец представит Офелию людям, составлявшим одну из самых важных частей его жизни, даст ему дополнительный вес в её глазах. Как будто Сури и Паван и та атмосфера совершенно неприлично спокойного счастья, которая их окружала, могли поручиться за то, что Вейн никогда в жизни не рискнёт больше её доверием. Как будто то, что Чаритра Патил вышла встречать его к камину, бесцеремонно отодвинув собственного сына, имевшего наглость сунуться вперед, давало Вейну особое, неоспаряемое поручительство.
Они принесли слишком много подарков; Вейн всё еще не перестал восполнять год остутствия в жизни крестниц, хотя сами они вряд ли особенно отдавали себе отчет в том, кто он и что делать с крошечными метлами с посеребрянными ручками. Вейн отчасти признавался себе, что сделал это ещё и для того, чтобы миссис Патил демонстрировала подарки всем присутствующим весь следующий час. Она проделывала такое с ним с тех пор, как Вейн дорос до понимания необходимости нести подарки в дом, где он проводит больше времени, чем в родительском. Почему-то именно её совершенно неприкрытая гордость до сих пор действовала на него тем способом, из которого он давно должен был вырасти: совершенно мальчишеское удовлетворение, в которое, как обнаружилось, он вернулся после долгого перерыва особенно охотно. Родная мать гордилась им иначе — сдержаннее, требовательнее, как будто само собой разумелось, что любое достижение прежде всего подтверждало правильность возложенных ожиданий. Чаритре же удивительно легко удавалось заставить Вейна чувствовать себя чьим-то ребёнком — гораздо легче, чем он готов был признать даже самому себе.
Разумеется, он скорее умер бы, чем произнес это вслух.
Офелия выглядела в этом шумном кругу ровно так, как Вейн себе представлял. Так, точно она всегда была здесь, с ним, на слишком мягком диване со стаканом некончающегося чая в руке.
Паван, само собой, всегда был молчаливым — насколько ему удавалось — свидетелем отношений Вейна лет с пятнадцати. Все остальные могли с равным успехом предположить, что Офелия Уорбл была первой и единственной женщиной в его жизни: никого другого Вейн в этот дом в жизни не приводил.
Очевидно, слишком большой объем чая масала развязывал этому свидетелю язык быстрее и надежнее огневиски. В первую же минуту после того, как они вдвоём вышли на морозный воздух заднего двора, Раджа принялся перечислять, что очаровало его в Офелии Уорбл.
Вейн поджег сигарету кончиком палочки, затянулся и сделал ровно то, что Паван всегда находил отвратительным: выпустил облако дыма прямо в него.
— Говори тише, если ты, разумеется, ещё способен на малейшую саморегуляцию, — посоветовал он, затягиваясь ещё раз. — Я и сам знаю. Спасибо.
— Это, кстати, хуже всего. Что ты действительно знаешь.
Патил разумно встал с подветренной стороны, вполоборота к двери в дом. Вейн только брови поднял. Раджа собирался выложить ему нечто эмоциональное и не пропущенное ни через один существующий в их обиходе фильтр — Мерлин свидетель, этих фильтров и так было маловато. Вейн собирался послушать впол уха, ничем не показывая, что похвала Павана Офелии была почему-то особенно приятна.
— Весь вечер с одним и тем же лицом. Как будто ты её лично изобрёл. Великолепно.
— Я, кажется, предупредил насчет саморегуляции, Раджа, — Вейн бросил подозрительный взгляд поверх сигареты и постарался выдохнуть дым так, чтобы он полетел в Павана вопреки физическим законам.
— Я боюсь, ты не представляешь, насколько сильно я отрегулирован. Удивительно. Никогда не видел, чтобы ты так внимательно следил за человеком, которого не собираешься арестовать.
— Что действительно удивительно, так это то, что я ещё не арестовал тебя, — Вейн вытянул свободную руку достаточно проворно, чтобы стукнуть Павана по лбу пальцами.
— Я серьёзно. Не то чтобы у меня был недостаток в примерах. Вокруг тебя всегда крутились какие-то девушки, иногда в количествах... — Вейн продублировал тот самый жест, с которым Паван оставил его в гостиной неделю назад. — Но раньше всё больше они вокруг тебя. А теперь крутишься ты. Помню, как ты начал встречаться с Доркас и вы друг от друга не отлипали, и даже тогда...
Паван вдруг запнулся; Вейн как раз наклонил голову: секундой назад пепел упал на носок его ботинка, и теперь этому следовало уделить секунду внимания.
— Мне не терпится узнать продолжение, — лениво поторопил он, наклоняясь и смахивая серо-белую точку на снег. Когда Вейн поднял глаза, Паван смотрел мимо — картина была настолько чёткой, что Вейну не требовалось оборачиваться, чтобы знать, что Офелия вышла во двор вслед за ними.
Вывороченные из комода ящики возникли в его голове первой, самой яркой вспышкой. Вейн сделал шаг ко входу только мгновением позже — к Офелии, кутающейся в пеструю индийскую шаль.
— …помню, как ты начал встречаться с доркас, и вы друг от друга не отлипали, и даже тогда…
паван патил не договорил.
многоточие, вокруг которого офелия и без того бродила кругами последние недели;
одно новое женское имя;
одна аккуратно оборванная фраза;
всё это закончило историю за него.
«друг от друга не отлипали».
в ушах сделалось горячо и глухо, будто офелии заложило уши на большой высоте.
за одну долю секунды офелия успела прокрутить этот разговор в голове тысячу раз: голосом павана, с интонациями павана, с паузами, с тем, как звякнула о ступеньку зажигалка.
на тысячный раз он звучал уже совсем иначе, чем на первый: приговор, не подлежащий обжалованию.
— мне не терпится узнать продолжение.
офелия вышла во двор, ступив с крыльца прямо в синий снег.
вейн обернулся первым.
— мне тоже, — сказала она, подходя ближе.
паван нервно захохотал.
вейн сделал к ней шаг, и офелия в первую секунду даже не поняла, к чему это движение; лишь плотнее закуталась в шаль чаритры патил, пахнущую кардамоном и фисташками.
мороз щипал щёки. над садом висела тонкая, вымерзшая декабрьская луна, и снег под ней лежал синий.
офелия подставила лицо холоду: только бы он остудил то, что уже начинало полыхать под рёбрами.
— паван, прости, я тебя, кажется, перебила на самом интересном.
патил замялся, зачесав затылок.
— ой… да нет, ты что. мы просто вспоминали с вейном общих знакомых, его коллег из аврората.
офелия медленно перевела взгляд с павана на вейна.
— коллег из аврората, — повторила она, не переставая улыбаться. «из аврората» вышло почти пропетым, на два лёгких полутона вверх.
она смотрела вейну в лицо не дыша.
ждала: дрогнет ли в нём хоть что-нибудь. побелеют ли скулы. спрячется ли взгляд. промедлит ли он хотя бы на долю секунды.
паван спохватился, торопливо переглянулся с вейном и добавил уже совсем ласково:
— да ерунда, не обращай внимания!
офелию затрясло изнутри, от ступней до самого затылка, будто в лихорадке.
— конечно. я уже всё поняла, — заключила офелия. улыбка продержалась на полсекунды дольше, чем нужно.
паван пробежал настороженным взглядом по её лицу, по заходившим от дрожи плечам и тут же засуетился, наспех меняя тему нарочито весёлым голосом, будто захлопывал дверцу шкафа, из которого уже успели вывалиться непристойные для посторонних глаз вещи.
— у них там такая текучка кадров, что я, дурак, уже путаю и не запоминаю имена. — он посмеялся над собственной фразой. — я помню только двоих: руквуд и боунс. кстати, о дьяволе! раз уж ты практически семейный человек, вейн, — бодро продолжил паван, поворачиваясь к другу, — матушка все силы теперь бросила на эдгара. каждое утро молится, чтобы он нашёл себе невесту, и даже…
паван принялся рассказывать про все ухищрения чаритры патил по устройству судьбы своего друга с особой детальностью.
офелия уже ничего не слышала.
внутри у неё тихо и без единого звука обвалился целый мир.
значит, коллега из аврората.
коллега, с которой вейн начал встречаться. вот только когда? месяц назад? пару дней назад? несколько недель?
до их помолвки или после?
коллега, которая ходит теми же коридорами, что и он; которой, надо думать, не приходится узнавать о его жизни из внутренних карманов верхней одежды.
которая видит его каждый день и, может быть, отправляется с ним в ирландии; уэльсы; потайные ящики в журнальных столиках.
которая, может быть, знает его лучше, чем она сама.
офелия всё это время гонялась за призраком розамунд пьюси, которая для вейна так ничем и не стала, пока настоящая опасность спокойно ходила рядом с ним по атриуму министерства магии.
улыбка на губах затвердела, как воск на остывающей свече. держать её стало больно.
лицо вейна напротив оставалось ровным и гладким: ни ряби, ни трещины, ни единого следа того, что творится под ним.
это могло означать что угодно.
самое худшее.
ни один из сценариев, которые офелия уорбл собрала за эту минуту в своей голове, не играл в её пользу.
ей даже не пришлось искать новых улик.
признания и показания предстали перед ней сами, словно на серебряном блюдечке.
они постояли ещё немного, обсуждая административные решения бартемиуса крауча, планы патилов на рождество и предстоящую подготовку к свадьбе руквудов.
офелия кивала, улыбалась и даже, кажется, что-то отвечала; из всего этого разговора она потом не вспомнила ни единого слова.
ближе ко второму часу ночи со второго этажа заплакали девочки — сразу обе и наперебой — и паван, поспешно бросив «побегу спасать сури», тут же исчез в доме.
вейн с офелией переглянулись и заторопились собираться.
до дома они ехали в полном молчании.
лондон плыл за окном чёрно-белый, в жёлтых пятнах фонарей. снег на тротуарах давно превратился в серую кашу. где-то далеко били часы.
офелия сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела в окно.
неужели вот так это и бывает?
неужели теперь она — та самая невеста, за спиной у которой вейн руквуд строит вторую жизнь?
которой он пишет короткие записки с выпрошенными «скучаю», будто кидает собаке объедки со стола?
от которой сбегает неделями на задания — офелия наивно верила, что это были задания — потому что выбирала ему верить?
ещё летом причиной его исчезновений на работе была она сама.
теперь же у него появилась новая причина не приходить домой.
сначала вейн прятал от всего света их связь. а теперь, кажется, прячет кого-то от неё.
он ведь уже однажды так поступил.
и, по всей видимости, может поступить с ней так же ещё раз.
всю дорогу офелии хотелось выть в голос, точно по покойнику: тому вейну руквуду с фотографии на алтаре чаритры патил, которого она сама себе выдумала.
кутикулу на пальцах она разодрала до крови.
дома у офелии уорбл вовсю готовились к рождеству: было приятно натоплено, в холле и гостиной развесили красно-зелёные гирлянды, и пахло имбирным печеньем и хвоей. голди с эльфами накануне напекли почти десять фунтов угощений и поставили в гостиной свежесрубленную ель: та стояла наряженная только наполовину, с голой верхушкой.
вейн помог офелии снять пальто. его руки коснулись её плеч, и офелии показалось, что она сейчас разорвётся у него на глазах на маленькие кусочки.
она обернулась и коснулась края его мантии в ответ, взявшись двумя пальцами за отворот, будто за перила.
руки у неё заметно дрожали.
— ты был прав.
внутри ровно и тихо, как метроном, отсчитывало: он ведь сам напророчил им это той ночью, в своей квартире, стоя посреди вывернутых ящиков.
только теперь вокруг офелии были раскиданы не вещи вейна, а все её собственные выводы.
показания.
доказательства.
прибраться в её голове было бы не так просто, как в пустой квартире.
— в этот раз о твоих тайнах я узнала не из твоей мантии.
губы дрогнули, и офелия их быстро прикусила.
— и если бы не очередное стечение обстоятельств, то и не узнала бы вовсе.
в гостиной было слышно, как осыпается с ели хвоя.
из кухни доносился тихий храп жан-пьера-филиппа, который к этому часу видел, должно быть, уже пятый сон.
— у тебя ведь какой-то служебный роман, да, вейн?
офелия задрала подбородок, но голос предательски сел и на едва слышном «вейн» оборвался совсем.
— ты ведь не любишь меня больше?
она посмотрела на него снизу вверх мокрыми испуганными глазами: оленёнок, впервые в жизни услышавший выстрел и ещё не понявший, откуда стреляли.
Дорога назад была тихой. Вейн прокручивал в голове тысячу мелочей одновременно: то, что происходило с Офелией; то, чему он мог дать объяснение; то, что было выше его сил и определенно за границами его понимания. И Павана — с Паваном следовало поговорить позже. С глазу на глаз. Вейн усилием воли подавил желание сгрести Раджу за воротник и трясти так долго, чтобы все лишние слова из него повыпадали. В школе кто-то считал, что именно Паван — спокойная, молчаливая часть их дуэта, а Вейн — тот, кто тащит эту часть во всевозможные передряги. Это не могло быть дальше от истины.
Он задержал руки на плечах Офелии на мгновение дольше, чем это было нужно — не для того, чтобы попытаться успокоить её, а для того, чтобы убедить самого себя. Она всё ещё была здесь — это, пожалуй, можно было записать в плюсы.
И на этом всё.
— Ты был прав.
Вейн накрыл её ладони своими — Офелия дрожала, холодные пальцы были как деревянные. Он, не думая, сжал их. И так же, не раздумывая, отметил про себя: помолвочного кольца не было. Того, которое он купил сам и которое всегда в первую очередь вызывало воспоминания о первом, кричащем о своей стоимости, наследстве от одной из бабушек. Вейн бы обрадовался сейчас любому из двух; пальцы Офелии были гладкими.
— Если бы не очередное стечение обстоятельств...
Он закрыл глаза всего на секунду — и тут же открыл, осознав вдруг, что в голове уже строится линия защиты. Основательная, подкрепленная фактами и весомыми аргументами, датами и показаниями свидетелей.
Доркас закончилась... Вейн затруднялся даже самому себе сказать, когда. Как что-то, что можно было окрестить отношениями — слишком много лет назад, так много, что Паван еще был свидетелем их расставанию до того, как он и Вейн перешли на встречи раз в году и письма. Как что-то, что было больше похоже на случайное столкновение в пространстве несколько раз в полгода — должно быть, лет пять назад. Шесть? Он ведь действительно не помнил.
Розамунд — он предпочитал думать о ней, если это вдруг оказывалось необходимым, как о заклятии, от которого в последний момент удалось увернуться. Не без последствий, но всё же.
И женщины между ними, которые, разумеется, были — он и не подумал бы отрицать, но у некоторых не вспоминались лица, у некоторых — имена, и у большинства он не потрудился запомнить ни того, ни другого.
Вейна Руквуда нельзя было обвинить в излишнем романтизме, поэтому ничто из этого и не казалось ему хоть сколько-нибудь достойной тайной.
Но последние дни граница между прошлым, которое человеку его возраста позволено просто иметь, и прошлым, о котором следовало предоставить полный письменный отчет, была так тонка, что Руквуд не был уверен, что вообще ее видит.
И всё равно он бы предоставил подробный отчет на каждый вопрос, который Офелии пришло бы в голову задать. Что угодно, чтобы ее пальцы сжали ворот мантии так, как она всегда делала — всегда, до нескольких недель назад, — с абсолютной уверенностью в том, что необходимость сохранять приличия осталась за плотно закрытой дверью.
— Ты ведь не любишь меня больше?
Этот вопрос Вейн даже услышал не с первого раза.
Спрашивать пришлось самого себя, напрягая память и уши.
Офелия глядела снизу вверх блестящими от почти пролившихся слез глазами. Вейн смотрел в ответ, остолбенев не от вопроса — от самой вероятность того, что он прозвучал здесь, между ними, в нескольких месяцах от свадьбы, в тысяче лет от момента, когда он увидел её с порога дома Уорблов в Шотландии.
— Офелия...
Он замолчал, потому что дальше продолжать было нечем. Все то, что Вейн держал внутри и в чем отдавал себе полнейший, исчерпывающий отчет, вдруг оказалось абсолютно незначительным по сравнению с весом шести простых слов.
Вейн мог сказать просто: нет, я тебя люблю.
И это сейчас не убедило бы и его самого.
Мог бы привести тысячу доказательств: доказательства, в конце концов, были его работой, и он был в ней так хорош, что прямо сейчас это представляло одну из самых весомых угроз их с Офелией отношениям.
Вейн вдруг вспомнил зачем-то ветер, запах мокрой травы, родительские разговоры, когда они шли от ворот еще незнакомых ему соседей к дому. И как у него исчезли мысли, все до единой, когда вспыхнула крохотная надежда на то, что сейчас — через минуту, секунду, мгновение — на лестнице появится Офелия. Он бы не смог выразить это словами даже если бы у его горла держали волшебную палочку.
И всё же если когда-то такая ситуация могла возникнуть — это было сейчас.
— Я не могу представить себе что люблю кого-то больше тебя. Даже представить. Нет.
Это было все, на что он оказался способен. В горле пересохло.
Вейн обхватил ее подбородок пальцами, едва касаясь. Как только он отпустил одну из ладоней, рука Офелии безвольно опустилась, точно ей было слишком тяжело её удерживать.
— Ты узнала не так, как мне хотелось бы, — продолжил он, помедлив всего секунду. — И будет ложью сказать, что у меня был заготовлен какой-то способ для того, чтобы ты узнала. Нет. Я не считал эти старые истории чем-то, что может тебя побеспокоить. Все в прошлом. Ты и без меня знаешь, что я старше. Доркас была в моей жизни, когда ты сидела с распределяющей шляпой на голове. Пожалуйста, Офелия, ты не можешь использовать всю мою жизнь против меня. Пожалуйста, — повторил Вейн, делая движение ей навстречу.
Её губы были такие же холодные, как и пальцы. Она ответила — и на одно восхитительное мгновение все как будто встало на свои места. Вейн все еще придерживал ее за подбородок, как будто пытаясь удержать внимание на себе, на словах, которые он подбирал с таким трудом. Свободная рука привычно скользнула на талию. Было глупо чувствовать себя безопасно и цело от одного простого жеста — и он всё равно почувствовал себя именно так.
Офелия отдалилась первая, и всё рухнуло за ней следом, как кости домино.
Его рукам пришлось отпустить её — иначе всё превращалось в бессмысленно наступление. Вейн застыл на месте. В камине в холле потрескивали дрова. Никакие другие звуки не смели вмешиваться.
Вмешался он сам.
— Офелия. Всё, что угодно — спроси, я отвечу, но ради Мерлина, говори.
вейн наговорил много всего. по его меркам, так вообще целую речь обо всём, что и кто были в его жизни до.
слова обтекали главный вопрос ровной спокойной водой, как река обтекает камень: ни разу не задели, ни разу не коснулись.
удобные слова.
выверенные, гладкие, безупречные слова, за которыми так удобно стоять. или прятаться.
он говорил о своей жизни так, будто перелистывал книгу: вот эта глава, вот та; вот здесь всё закончилось, а вот отсюда началось новое. давние истории. старые истории. как будто у прошлого есть корешок и страницы, и достаточно захлопнуть переплёт, чтобы оно перестало дышать.
вейн дал ясно понять: в этой книге офелия уорбл занимала пока лишь всего одну одну страницу. новую, но всего одну, ещё пахнущую типографской краской.
до неё была доркас, до доркас кто-то ещё, а до всех них — множество лет, прожитых глав, и только мерлин знает, закончены и перевёрнуты ли они окончательно.
только вот для офелии уорбл вейн руквуд был вовсе не главой в её не менее насыщенной жизни.
он был всей книгой. от корки до корки. с посвящением на форзаце.
всей её жизнью.
офелия услышала всё, что ей было нужно.
— ты узнала не так, как мне хотелось бы.
вейн уже даже не оправдывался.
он признавался — одним придаточным предложением.
— конечно, — вышло совсем тихо и почти вежливо. как будто она извинялась. улыбка выдавилась сама по себе.
офелия сделала шаг назад.
его руки ещё были на ней: ладонь на талии, пальцы на подбородке, где он придерживал её лицо, будто боялся, что она отвернётся раньше, чем он договорит. кожа помнила это отчётливее, чем следовало: его тепло и то, как пальцы вейна чуть подрагивали.
вейн позволил офелии отстраниться.
вейн офелию отпустил.
наверное, это было правильно.
наверное, это было даже благородно.
это было ровно то обращение, которого заслуживает женщина, три недели бегающая от собственного жениха.
но это было вовсе не то, что было нужно офелии уорбл.
от вейна ей нужно было совсем обратное: чтобы он держал её крепко, вопреки её же возмущениям и наверняка потянувшимся отталкивать его рукам; чтобы повторял ей, доказывал снова и снова то, что ей так хочется сейчас от него услышать; чтобы вейн руквуд наконец оказался сильнее её страхов и громче её собственных мыслей.
но этого не произошло.
вернее, произошло только в её голове.
— офелия. всё, что угодно — спроси, я отвечу, но ради мерлина, говори.
офелия отвернулась и зашагала прочь, в гостиную, чувствуя, как между лопаток разрастается ледяная пустота.
она долго молчала.
вопрос сидел у неё внутри уже несколько недель. не мыслью даже, а чем-то живым: он ворочался по ночам, ел её изнутри, поворачивался под рёбрами всякий раз, когда она смотрела на список гостей или на мантию вейна на крючке в прихожей.
она сто раз прокручивала его в голове. расставляла паузы. искала интонацию, при которой не дрожит голос.
оказалось, что произнести вслух куда страшнее, чем мусолить в голове.
пока вопрос не задан, у него нет ответа. можно жить дальше, спать по полтора часа, подписывать пригласительные, врать голди, алфи, джону дэвису, вейну, самой себе.
после ответа придётся жить уже с чем-то окончательным: приговором, который никак не обжаловать; однозначной концовкой, за пределами которой уже не будет надежды на счастливый финал.
на каминной полке лежали еловые лапы: отец прислал их из шотландии неделю назад. ещё пахли лесом, смолой, шотландскими пустошами.
на белом кирпиче висели вязаные чулки — пять штук: для офелии, для вейна и три маленьких носочка, которые полли повесила для себя, дотти и жан-пьера-филиппа, предварительно стыдливо спросив «можно?» — офелия тогда посмеялась и разрешила.
теперь от этого воспоминания сводило скулы.
на ели тускло горели стеклянные шары: золотой, красный, снова золотой. в каждом отражался дрожащий огонь; в каждом отражалась сама офелия уорбл — вытянутая, запуганная, уродливая, и в каждом искажённая по-своему.
она смотрела на них и не двигалась.
дом готовился к рождеству сам, без неё: пёк, развешивал, украшал, жил дальше так, будто ничего не случилось и случиться не могло.
где-то в этом доме лежали их обручальные кольца.
где-то в шкафу висело белое платье в шесть слоёв, с длинной фатой ручной работы.
где-то внутри офелии уорбл всё это время что-то выло и билось, требуя выбраться наружу.
офелия резко обернулась.
слёзы стояли в глазах до самых краёв, и весь мир в них качался и плыл: и камин, и ель, и вейн, тоже ставший вдруг зыбким и ненастоящим.
— если бы я не нашла письмо твоего отца в июле, — сказала она, — ты бы ведь сделал всё так, как изначально планировал?
июль встал перед глазами: студия. битое стекло под голыми коленями. запах разлитых зелий. красная пыльца. платиновый диск лицом вниз. её собственный надтреснутый голос, от которого становилось страшно.
минута, самая позорная за всю её жизнь, когда офелия поняла, что готова сдаться.
что примет вейна на любых условиях.
что выберет вейна вопреки своей гордости, нормам приличия и совести.
а её он тогда не выбрал.
и всё, что случилось после в шотландской долине выросло не из его выбора.
всё это выросло из... чего именно, собственно?
— ты бы ведь женился на мисс пьюси, да, вейн?
голос сорвался на середине.
— и ты ничего бы мне не сказал.
первая слеза наконец пошла вниз. офелия её не тронула.
она уже знала его ответ. уже слышала его в своей голове сотню раз.
все эти месяцы.
и спросила лишь только для того, чтобы он произнёс это наконец вслух.
— кем бы я была в твоей жизни тогда? такой же старой историей, как доркас?
жар сушил мокрые щёки. огонь напротив горел ровно, сыто. полли и дотти развели его с особой тщательностью для зябких декабрьских ночей.
— ты ведь сказал, что любишь меня…
стеклянные шары дрожали крошечными огоньками в плотных, безостановочных слезах; от этого казалось, будто вся комната мелко трясётся вместе с ней.
офелия отвернула лицо от вейна к камину, вдруг ловя себя на совершенно спокойной, почти любопытной мысли:
если протянуть руку и подержать ладонь над оранжевыми язычками пламени, ей будет даже вполовину не так же больно, как сейчас.
Вейн стоял посреди гостиной, так и не решившись ни сесть, ни двинуться с того места, на котором оказался. Всё, что он мог, он сделал. Последний год день за днем учил его нечеловеческому смирению, и, пожалуй, Вейн Руквуд чему-то научился — даже если и против своей воли.
Шаги до сих пор оддавались в ушах, стоило только позволить памяти воссоздать хотя бы малую толику той ночи.
Когда он вышел из дома Офелии и трансгрессировал, едва переступив на дюйм собственноручно наложенную границу запрета на трансгрессию, Вейн был кем угодно, но не смирившимся человеком. Он был в той липкой панике, которая имела наглость выдавать себя за спокойствие, даже безразличие. Он был в ярости. Он был в ужасе.
А поверх всего этого, как снег, покрывавший золу выгоревшего поля, было облегчение.
Облегчение от того, что все каким-то образом разрешилось. Что ему не пришлось даже прикладывать к этому руку. Что другие письма, отправленные после, лежали в его квартире в первом ящике стола, и добраться до них Офелия не смогла бы при всем желании.
Стоило Вейну самому до них добраться, и воспоминания набрасывались, пролезая в горло, лишая воздуха. Тысяча девятсот восьмидесятый год был годом, в котором волевым решением было оставлено только одиннадцать месяцев — июлю в нём не было место.
Вейн так и не обдумал до конца то, что сделал.
Последнее письмо, касающееся помолвки, легло на его стол через несколько дней, и оно не было ни хвалебным, ни вежливым.
Мистер Пьюси выражал свое неудовольствие в таких выражениях, от которых пергамент должен был обуглиться. Мисс Пьюси Вейн так и не встретил ни единого разу — это, если вдуматься, была помолвка между ним самим и её отцом.
С наступлением августа эта мысль прокручивалась в его голове так и эдак, с каждым разом вызывая все больше раздражения.
Офелии в его жизни больше не было.
Роуз Пьюси не было вообще.
Теперь, когда по крайней мере это стало ясным, весь безукоризненный план внезапно показался в новом свете: нелепый, бессмысленный, наскоро слепленный.
Поэтому Вейну не составило труда ответить: вежливым, сдержанным письмом, в котором были новые извинения и ни единой капли сожаления. Ответа не последовало; по крайней мере, официального. Через неделю в аврорат пришло письмо на имя Вейна Руквуда и без имени отправителя. Письмо задержали на рутинной проверке на безопасность, которую в аврорате проходила вся без исключения входящая корреспонденция — Вейн подвергал свою, личную, ровно такой же.
Это было просто смешно. В письме нашли проклятие облысения.
Первый и последний раз в августе, когда Вейн Руквуд чему-то улыбнулся.
Размышления прервались голосом Офелии — в самый раз для того, чтобы сложиться в ответ.
Не тот, который Вейн хотел бы произнести.
Тот, который должен был.
— Да. Да, я бы женился на ней, если бы ты так и не узнала.
Офелия даже не вздрогнула. Как будто то, что он произнес вслух, просто подводило какой-то уже известный итог.
Его собственные руки стали совсем ледяными. Ты узнала не так, как мне хотелось бы.
Правда была в том, что ему бы абсолютно, категорически не хотелось, чтобы она узнавала.
Вейн повторил это про себя, стиснул зубы и не двинулся с места.
— Это всё, что я могу подтвердить. Это был мой план — я не горжусь этим, и я не буду притворяться, что тогда искал хоть какой-нибудь удобоваримый выход. Я был уверен, что всё решится... само.
Он заставил себя посмотреть на Офелию. Это не должно быть так тяжело. Он ведь тысячу раз доказывал, что раскаялся в своих решениях, что сам оглядывается назад — и не понимает ни слова из своих размышлений, как будто вчитывался в чей-то чужой, спутанный почерк.
Оказывалось, что произнесена вслух была ровно половина.
— Я не могу знать, что случилось бы после. Вряд ли кто-то из нас остался бы счастлив. Я жалею... — Вейн запнулся. Жалеть было о чем, список мог быть таким долгим, что у него не хватило бы дыхания окончить его.
Жалею о том, как к тебе относился. И что делал. И что говорил. И больше всего, страшнее всего, о том, как переоценил собственное умение контролировать любую катастрофу.
Любую, очевидно.
Кроме созданной своими руками.
— Я жалею, — с усилием договорил Вейн, — что тогда не выбрал тебя. Я любил тебя и тогда — и всё равно собирался придерживаться намеченного плана. Я выбирал после. Много раз. И всё — ровно то, что должен был выбрать ещё раньше.
Вейн сделал шаг к камину. Ещё один. Все внутренности связались в один плотный, невыносимый клубок. Если ему было хотя бы в половину так больно, как Офелии, от каждого через силу произнесенного слова, ему стоило бы выйти из её жизни совсем — совсем, не давая себе возможности снова искать, вторгаться в её жизнь, оправдываться.
У него отвратительно получалось оправдываться.
Ещё хуже — решать за Офелию, что было лучше для неё.
Вейн этого не знал. Наконец-то он признавал, что не знал.
— Ты поняла июль совершенно правильно, Офелия. И мне теперь... Теперь совершенно ясно, что то, что я сделал, никакими оправданиями не отменить. Но те решения, которые я принимал в июле, не были моими последними решениями. С тех пор я делал другой выбор — снова, снова и снова.
Мерцающие вокруг огоньки вдруг напомнили тысячу мелких осколков, устилавших тогда пол студии. Вейна снова пробрало холодом.
— И я буду продолжать выбирать тебя — снова, снова и снова. Если ты позволишь.
Вейн подошел ближе, не делая ни единой попытки взять её за руку, дотронуться холодными пальцами до подбородка — и повернуть Офелию к себе, чтобы она наконец смотрела на него, чтобы увидеть, что он наконец добрался до правильных слов — или что совершенно не понял, что именно следует сказать.
— да. да, я бы женился на ней, если бы ты так и не узнала.
офелия не вздрогнула.
она терпеливо ждала, когда же станет больно. она ведь для того и спросила: чтобы ноющая, тянущаяся неделями боль стала наконец острой и пронзила её насквозь, будто вскрывая нарыв. выпустить гной, вытерпеть минуту и жить дальше, иначе ведь не заживёт.
боли не было.
внутри сделалось ровно и пусто, как в актовом зале за час до начала концерта.
а она-то думала, что заплачет.
на столе напротив ровной кремовой стопкой лежали конверты с водяным знаком и тиснёными вензелями, надписанные её летящим почерком.
голди всё собиралась их отправить.
хорошо, что не отправила.
теперь уже не придётся.
офелия взяла верхний десяток двумя руками, подошла к камину и бросила их в огонь. бумага занялась сразу. свернулась, почернела по краям, вспыхнула синим по сургучу и осела.
— то, что ты выбираешь меня сейчас, ничего не меняет, вейн.
в огонь полетел список гостей.
за ним — образцы праздничной бумаги для подарков.
за ними — меню, над которым офелия просидела полтора часа и которое утвердила, ни разу не спросив его мнения.
лоскут белого шёлка, оставленный мадам малкин на пробу.
— как мы оба знаем, выбирать и предавать ты можешь одновременно, безупречно и без всякого противоречия, — офелия говорила совершенно спокойно; таким же ровным тоном, как если бы диктовала голди список рассылки.
пламя качнулось и загудело.
внутри что-то перегорело раньше бумаги.
— знаешь, о чём это говорит?
пару минут офелия молчала, дожидаясь, пока прогорит шёлк: ткань горела плохо, нехотя, съёживаясь чёрным комком, будто до последнего не верила, что её жгут.
— твоя любовь для тебя же самого ничего не значит.
огонь бросал на её лицо длинные дрожащие тени, похожие на танцующие силуэты.
должно быть, со стороны это выглядело жутко: женщина стоит на коленях перед камином и скармливает пламени собственное сердце.
— твоя любовь не встала между тобой и твоими планами. твоя любовь не помешала тебе изменять мне и, что страшнее, самому себе.
офелия разжала пальцы над пламенем.
всё ещё не больно.
— более того, твоя любовь не делает меня особенной. или исключительной.
последний конверт скрутился, почернел и рассыпался, и вензель на секунду проступил на пепле золотом.
через секунду его не стало вовсе.
— сегодня ты выбираешь меня, а завтра выберешь кого-то другого. может, даже будешь скрывать её от меня, как скрывал бы меня от мисс пьюси.
офелия внимательно смотрела, как от её свадьбы остаётся ровный серый слой пепла.
недели подготовок, приглашения, слои шёлка и целая жизнь, которую она успела себе напридумывать: всё уместилось в две горсти золы.
губы сами скривились в усмешке.
— как будто любовь — это позиция в меню или ткань для платья, которую можно взять и брать. тебе самому не смешно, вейн?
офелия думала, что заплачет. она ждала этого; стояла и ждала мокрых слёз, как вступительную ноту. внутри было по-прежнему ровно и пусто, и плакать оказалось нечем.
в камине догорало.
офелия посмотрела на ель с голой верхушкой; на пять вязаных чулок над белым кирпичом: слишком уютно для дома, из которого будто выпотрошили всю радость.
она развернулась и пошла к двери, пройдя мимо вейна так близко, что чуть не задела его рукавом.
не задела.
даже не посмотрела на него.
в прихожей на крючке висело её пальто, которое вейн помог снять с её плеч несколько минут назад. туфли стояли там же, у порога.
офелия прошла мимо и того, и другого.
лестница была тёмной, и офелия шла по ней медленно, придерживаясь за перила. предпоследняя ступенька, как всегда, отозвалась особенно жалобно. этот скрип она знала наизусть: считаные дни назад она лежала в темноте и считала по нему его шаги, гадая, сколько секунд вейну понадобится, чтобы пройти по коридору, прежде чем войти.
сейчас она сама прошла по этой ступеньке, и та прозвучала так, будто прощалась.
в спальне всё ещё пахло лилиями: теперь они стояли перезрелые, тяжёлые, роняя на столешницу жёлтую пыльцу; вода в вазе помутнела, и сквозь приторную сладость уже отчётливо пробивалось гниение.
офелия не стала открывать окно. она достала с антресолей саквояж.
на дно легла тетрадь с нотами, с которой офелия почти никогда не расставалась.
одежда.
обувь.
какие-то банки и флаконы с уходовыми зельями.
руки складывали всё это сами, почти машинально; офелия смотрела на них со стороны и удивлялась, до чего они спокойны.
на туалетном столике стояло фарфоровое блюдце. кольцо так и лежало там, посреди мелкой пыли.
офелия бросила на него быстрый взгляд.
она не знала, куда поедет.
на север, наверное. куда-нибудь, где идёт снег и нет ни одного человека, который знает её лицо.
снизу не доносилось ни звука.
должно быть, вейн всё ещё стоял там, посреди гостиной, у догоревшего камина.
раньше она с придыханием ждала его: и на лестничной площадке в его доме, и в дверях у патилов, и множество раз, то прячась от него в толпе, то в саду, то в собственном доме; каждый раз офелия надеялась, что вейн пойдёт за ней, догонит, не отпустит.
в конце концов, она всегда уходила ровно с той скоростью, с какой её можно было догнать, и всегда слушала его шаги.
не в этот раз.
идёт ли вейн следом — она не знала.
и, что было страшнее всего, знать не хотела.
Что ещё он мог сказать?
Вейн остался стоять в гостиной. Спина была неестественно прямой — ещё прямее, чем он обычно держался, как будто от этого что-то зависело. Возможно, ему просто хотелось держать под контролем хотя бы это. Хоть что-то.
Что ещё.
Раньше он вспылил бы ещё до того, как успел обдумать — потом, разумеется, преподнёс бы это самому себе как чётко выверенный план действий. Сказал бы что-то резкое, что качнуло бы весы в его сторону. Что вернуло бы в руки управление происходящим хотя бы ненадолго, ровно настолько, чтобы Вейн успел рассмотреть варианты.
Вспылил бы, как тогда, когда Офелия обнаружила письмо в его мантии. Разозлился бы не на себя, на неё. Это было бы легче, это Вейн довёл до совершенства за тридцать с лишним лет.
Сейчас в этом не было смысла. Контролировать было совершенно нечего. Если он не сойдет с ума за сегодняшний вечер, этого будет достаточно, чтобы счесть себя счастливцем.
Он постоял неподвижно ещё несколько мгновений, прислушиваясь к звукам вокруг. Дом был заполнен той особенной ночной тишиной, в которой любые посторонние звуки отдавались так отчетливо, будто кто-то специально повторял их над ухом.
Вейн услышал удаляющиеся шаги — сначала в сторону главного входа, затем вверх, по деревянным ступеням лестницы. Он двинулся следом только затем, чтобы не потерять эту последнюю нитку, которая давала хоть какое-то понимание того, на что решилась Офелия.
Вейн искренне надеялся, что она решила ложиться спать.
И кристально ясно понимал, что это предположение было как нельзя дальше от правды.
Он не поднялся по лестнице, только поставил ногу на первую ступеньку и оперся на перилла, как будто там проходила какая-то невидимая граница.
Шума не было. Было бы куда легче услышать звон бьющегося стекла, или глухой стук чего-то, врезающегося в стену — что угодно, чтобы у него появилась хотя бы одна разгадка.
Что ещё он мог сказать?
Мысли передвигались в голове лихорадочно, но ни одна из них не ощущалась правильной. Офелия ему не верит. Винить за это было совершенно некого — кроме него самого. Вейну казалось, что худший август в его жизни послужит достаточным свидетельством его раскаяния. Того, что он увидел последствия своего выбора собственными глазами, ужаснулся и свернул в другую сторону. Сентябрь, который он помнил только наполовину, потому что почти перестал спать и всё время работал, в надежде то ли забыть про Офелию Уорбл совсем, то ли по крайней мере обнаружить, куда она пропала.
Он ведь искал, всеми правдами и неправдами обходил прямые запреты и Крауча, и свои собственные, закрыть глаза на которые было гораздо сложнее.
Вейн ни слова не рассказывал Офелии о том, как провел эти два месяца. Возможно, должен был. Она не спрашивала. Он не считал шестьдесят совершенно невыносимых дней чем-то, о чем нужно было вспоминать после их воссоединения.
Как сейчас не считал чем-то, что могло помочь. Возможно, Вейн снова был неправ. Возможно. И всё равно.
Тихий щелчок донёсся со второго этажа громко, как пушечный выстрел. Затем скрипнула верхняя ступенька. Вейн отступил на шаг от лестницы, так, чтобы Офелия могла пройти мимо него.
Она спускалась вниз с маленьким саквояжем и замерла, когда увидела его. Вейн смотрел на неё снизу вверх и тоже не двигался.
Офелия спустилась по летснице медленно, точно это было частью выступления. И он продолжал смотреть, как будто выступление всё ещё было для него.
А потом всё ускорилось.
Вейн едва успевал сориентироваться. Офелия прошагала мимо, в прихожую, и он успел услышать звук открывающейся двери прежде чем позволил себе двинуться — а когда позволил, первое, на что упал взгляд, было её теплое пальто. Вейн схватил его и вышел вон.
Офелия шла чуть медленнее обычного, перекладывая саквояж из руки в руку.
Он не хотел её преследовать. Он сказал это сам: если позволишь. Если позволишь, я буду рядом. Если не позволишь... Так далеко лучше было не думать, хотя сейчас это было абсолютно очевидно: никто и не думал ему ничего позволять.
Офелия вышла за ворота. Вытащила из кармана палочку.
Что Вейн будет делать, если сейчас она трансгрессирует куда-то, он понятия не имел. Поэтому пришлось шагать ещё быстрее.
Офелия не пропала — только взмахнула палочкой. Вейн насторожился на секунду — всего на секунду, больше бы он просто не успел, потому что на дороге вдруг возник огромный двухэтажный автобус.
Он запрыгнул на подножку следом, не давая себе подумать дважды.
Офелия увидела его — увидела, отвернулась и прошла вглубь салона, заставленного старомодными кроватями. Пара была окружена задернутыми занавесками, но остальные выглядели так, словно никто, кроме них, не вызывал «Ночной рыцарь» уже долгое время.
Энтузиазм, с которым двое сотрудников посмотрели сначала вслед Офелии, а затем — на Вейна, подтверждал его теорию почти полностью.
— 11 сиклей, — подсказал пожилой волшебник, сидящий вполоборота к водителю. Двери уже закрылись и автобус начал движение; Вейну пришлось ухватиться за латунную спинку ближайшей кровати, пока он вытаскивал из кармана кожаный мешочек с мелкими монетами.
— За тринадцать сиклей вы получите горячий шоколад, а за пятнадцать ещё и грелку с зубной щеткой цветом на ваш выбор, — монотонным голосом завел кондуктор. Вейн коротко выдохнул и протянул два галлеона только затем, чтобы остановить этот поток информации. И, возможно, Офелии действительно понадобится грелка.
— Пятнадцать. Два.
Это было ошибкой; теперь он рисковал застрять здесь еще дольше, пока волшебник рассматривал две золотые монеты на свет и прикидывал сдачу.
Можно было найти галлеон и тринадцать сиклей. Или можно было посмотреть на кондуктора таким тяжелым взглядом, что тот счел за благо забрать себе чрезмерные чаевые.
Вейн выбрал второе.
Он кивнул напоследок, посчитав все необходимые разговоры оконченными, и принялся пробираться вглубь. Офелия сидела в самом конце. Вейн положил её пальто на спинку кровати, коротко поглядел на неё, пытаясь понять хоть что-то — не понял толком ничего, и просто опустился на кровать в другой стороне, через две от неё.
За окном сначала проносились смазанные от скорости лондонские огни, затем воцарилась полнейшая темнота.
Кондуктор появился через минуту с двумя грелками и мешком зубных щеток. Вейн сперва даже не успел вынырнуть из своих мыслей.
— Розовую для дамы? — напыщенно произнес волшебник, пытаясь вытянуть шею в сторону Офелии, но предусмотрительно останавливаясь рядом с Руквудом. Вейн молча протянул руку, выуживая из его мешка две щетки. Грелки опустились на кровать рядом с ним: одна была новой и кричаще-зеленой, вторая выглядела так, точно доживала свой век.
— Вы можете идти, — бросил он, отворачиваясь к окну и вытягивая ноги.
Волшебник зашевелился, но никуда не ушел.
— Куда едем, сэр?
Вейн уставился на него. Куда они едут?
Он коротко оглянулся на Офелию. Она сидела спиной.
— Мы можем привезти вас в Оксфорд, в Эдинбург, в «Дырявый котел» тоже можем, — принялся перечислять кондуктор, как будто решив, что Вейну доставляло удовольствие заскочить в этот сумасшедший автобус и гадать над пунктом назначения вместе со всеми присутствующими.
Не так далеко от правды. Но не менее раздражающе.
— Какой идиот едет из центра Лондона в «Дырявый котел» на "Ночном рыцаре"? — буркнул Вейн. Волшебник уже принялся с видимым удовольствием объяснять, что поехать, сэр, можно куда угодно, лишь бы были деньги, а уж как далеко — так это не его дело, и...
— Гленмористон, — прервал его Вейн. — Дом Руквудов.
Кондуктор испарился. Вейн перевел взгляд на зажатые в кулаке зубные щетки — обе розовые — и бросил их позади себя. Он поднялся ещё раз, чтобы перенести грелки на кровать Офелии, и сразу же ушёл обратно.
Вейн понял, что и сам вышел из дома без пальто, только через несколько минут, когда ступни и кисти вдруг сделались нестерпимо холодными. Он коротко выдохнул и повернулся к темному окну.
Это уже было совершенно незначительно.
в последний раз, когда офелия ездила на «ночном рыцаре», ей было лет девять.
ирвинг уорбл сбегал из дома на ночь глядя с дочерью всякий раз, повздорив с покойной миссис уорбл: подхватывал офелию в чём была — в ночной рубашке, в шерстяных носках, с растрёпанными косичками — в увлекательные приключения на «рыцаре» из уитли прямо до косой аллеи: объедаться мороженым фортескью, пока оно не начинало течь по пальцам, а потом заходить в книжную лавку за новой стопкой самопишущихся нотных листов. офелия помнила синий бок автобуса, выныривающий из темноты, как огромный сонный зверь; помнила, как качались под потолком лампы и как ирвинг хохотал, когда её швыряло с кровати на кровать.
тогда это было совсем не страшно: непроглядная ночь, дорога до лондона с незнакомцами, смазанные в стекле огни; весь мир за окном несётся мимо, и офелию никто никогда не догонит.
ругались родители часто; приключений с отцом офелия пережила немало.
почему-то «рыцарь» пришёл ей в голову первым, стоило встретиться глазами с вейном на лестнице собственного дома.
сколько ещё раз ей придётся сбегать?
и когда уже, наконец, вейн её догонит?
офелия замерла на первой ступени на целую секунду.
может, две.
за это время вейн мог бы подняться, отнять саквояж у неё из рук и не дать ей сделать из этого дома ни единого шага.
за это время она могла бы просто обо всём забыть: все свои ходящие спиралью претензии, все эти вставшие в тупик поиски улик и доказательств, всю эту выстроеные за три недели гипотезы, бьющиеся друг о друга, если бы вейн сделал к ней хотя бы один шаг вперед.
вейн отступил на шаг назад.
вейн позволил ей уйти.
безразличная тишина, в которую он её отпустил, закричала офелии в спину криком банши.
до калитки она дошла, не чувствуя ног.
даже веса саквояжа в ладонях она не чувствовала.
губы дрожали, в глазах щипало и плыло, и горло стягивало так, будто кто-то медленно затягивал на нём шёлковую ленту.
офелия смотрела прямо перед собой, на кованые завитки ограды, на снег, на жёлтое пятно фонаря, и считала шаги, как считают такты, лишь бы не расплакаться здесь, посреди спящего квартала.
его шаги за спиной офелия услышала, уже выйдя за калитку.
и разозлилась на вейна ещё сильнее, быстро вытерев тыльной стороной ладони жирные слезы — за то, что он всё-таки пошёл следом.
за то, что ему потребовалось так много времени.
холодно.
холод обрушился сразу, со всех сторон: забрался под тонкую ткань платья, лёг на голые плечи, вцепился в щиколотки. снег падал по-торжественному медленно, будто кто-то наверху разрывал на мелкие клочки огромное письмо и пускал обрывки по ветру.
офелия совсем забыла про пальто и тёплую обувь, пока пыталась…
пыталась что?
опять что-то доказать?
разобраться в чём-то?
выиграть спор, в котором выигрыша не предусмотрено?
вейн уже нагонял её сзади.
почему он не бежит быстрее?
почему он вообще за ней бежит?
офелия взмахнула палочкой левой рукой, замёрзшей на морозе; правая невыносимо устала тащить тяжёлый саквояж, впившийся ручкой в ладонь. она уже и не помнила, что туда положила: собиралась в спешке и не глядя набросала какие-то склянки и тряпки, будто можно было упаковать с собой хоть что-то, что поможет унять шторм в груди.
тишину разорвал оглушительный хлопок.
из снежной темноты вырос высокий бок автобуса. жёлтый свет фар полоснул по сугробам, по ограде и прямо офелии в лицо, так что ей пришлось зажмуриться.
— добро пожаловать на борт «ночного рыцаря», мисс.
— добрый вечер, — отозвалась офелия, поднимаясь на ступени.
— надо же, — бросил кондуктор ей вслед, — вы так похожи на офелию уорбл!
офелия улыбнулась и ничего не ответила.
вот и славно.
сегодня офелии уорбл в этом автобусе не должно было быть.
была только заплаканная девушка в нарядном платье, с саквояжем и без пальто: одна из тысяч беглянок, которых этот автобус подбирал на обочинах за долгие годы, а уж за время войны — тем более.
за спиной у неё на подножку поднялся вейн. офелия, не оглянувшись, поторопилась скорее пройти вглубь салона.
к счастью, этой ночью «рыцарь» был почти пуст.
ни одной девочки, готовой подбежать за автографом; ни одного юноши, который просидел бы всю дорогу, исподтишка наблюдая за ней; ни одной почтенной дамы, осуждающе измеряющей взглядом длину её юбки.
чужое внимание было последним, чего офелии сейчас хотелось. по крайней мере — чьё угодно, кроме внимания одного конкретного человека.
старомодные латунные спинки, продавленные матрасы, задёрнутые пожелтевшие занавески, старые мутные лампы, чей тусклый жёлтый свет плескался по стенам «рыцаря», как вода в тазу. всё скрипело, устало звякало, пахло пылью: офелия успела отвыкнуть от таких условий, но не подала виду из принципа. она вообще будто застыла: села прямо, спиной к проходу, и не поворачивалась, слушая, как вейн вполголоса ведёт переговоры с кондуктором.
пальто она всё-таки заметила. вейн принёс его и положил на латунную спинку кровати, а рядом на покрывало опустил две грелки и две зубные щётки, обе почему-то розовые.
не сказал при этом ни слова и ушёл на две кровати дальше.
офелия смотрела на всё это, наверное, несколько минут. упрямство, гордость и озябшее тело спорили у неё в голове весьма громко.
она обхватила себя ладонями за плечи — совсем ледяные, что кожа под пальцами пошла мурашками — прикусила губу, на почти одолевшим её искушении потянуться за грелкой всё же одёрнула себя и прислонилась виском к холодному стеклу.
за окном сначала проносились смазанные лондонские огни: жёлтые, красные, белые, растянутые скоростью в длинные светящиеся нити. вскоре огни стали реже. потом их не стало вовсе, и наступила густая темнота.
в чёрном дрожащем стекле офелия вдруг увидела отражение вейна.
он сидел через две кровати от неё, вполоборота, и смотрел в своё окно.
без пальто.
в одной рубашке.
с таким лицом, какого она у него, кажется, прежде не видела: не ровным, не спокойным, не служебно-строгим, а просто очень... усталым.
офелия прикусила губу до боли.
досадно, но злость ничего у любви не отнимала.
и как он вообще допустил, чтобы они оказались посреди декабрьской ночи в «ночном рыцаре»?
— гленмористон. дом руквудов.
офелия вдруг вскинулась.
шотландия.
она ведь сама её перед глазами представляла, пока металась по спальне и швыряла в саквояж всё подряд: холодные долины в утреннем тумане, торф под ногами, ветер, пахнущий дымом и мокрым камнем.
и тишину; ватную тишину, в которой можно наконец выключить этот нескончаемый шум в собственной голове.
лечь и слушать, как ветер перебирает черепицу родительского дома; вспоминать октябрь в гленмористоне, когда они шли от ворот к дому по мокрой траве и вейн держал её за руку; кольцо его бабушки, которое она потом весь вечер вертела на пальце и не могла наглядеться; утро, когда она записала в нотную тетрадь только что придуманный куплет об уверенности в том, что ничего счастливее с ней уже не случится.
куда всё это делось?
и зачем вейн сказал «шотландия» вслух за неё?
не спросив её.
даже не повернувшись.
офелия не выдержала: тут же подскочила и в два шага оказалась перед ним, скрестив руки на груди.
— ты всю жизнь будешь вот так теперь ходить за мной тенью и молчать?
она не знала, что именно хочет от него услышать.
не знала даже, что хочет сказать сама.
они оба и так сказали друг другу сегодня достаточно, чтобы хватило на несколько лет вперёд.
офелия продолжала:
— ты ведь ничего не ответил. — голос пошёл вверх; к их общему счастью, в ближайших десяти кроватях не было ни души. — я столько всего тебе сказала, а ты даже звука не произнёс. и сейчас так же молчишь!
чем больше офелия говорила — почти кричала — тем меньше верила собственным словам.
и всё равно не могла остановиться.
— значит, ты согласен? или тебе просто нечего возразить? или ты решил, что со мной больше не нужно разговаривать? что я какая-то дурочка влюблённая и так просто прощу тебе твои жестокие слова?
вейн молчал и очень внимательно слушал.
— свадьбы не будет! — офелия повторила эту фразу ещё три раза, на третий даже топнув ногой, — я не хочу быть любимой только наполовину, потому что себя ты любишь больше всего, вейн. обманывать и ни во что ни ставить ты можешь своих женщин, у тебя же их так много, но не меня!
автобус качнуло, и офелию повело вбок; офелия вцепилась в латунный поручень и едва удержалась на ногах.
— и я не поеду ни в какой гленмористон, вези туда свою мисс пьюси, как и планировал изначально. — голос сорвался и пошёл вразнос.
кто-то выглянул из-за занавески на секунду, удивленно проверив источник шума. офелия сделала паузу, переглянувшись с любопытным старичком, прежде чем тот снова затянул шторку.
— ну же! скажи что-нибудь!
вейн наконец открыл рот. кажется, даже что-то сказал.
в это самое мгновение автобус оглушительно загудел; старый кондуктор громко выругался на весь салон.
офелия не услышала ни слова вейна.
— ладно, — сказала офелия. — неважно.
сердце колотилось где-то в горле.
— я скажу водителю, чтобы остановился, и выйду прямо здесь.
она развернулась и зашагала по проходу к кондукторской кабине.
«рыцаря» вновь качнуло — теперь уже резко, вбок, будто огромная рука толкнула его на повороте.
пол ушёл у офелии из-под ног, и её повело прямо на окно.
вейн поймал её за запястье, не дав врезаться головой в стекло.
пальцы у него были ледяные.
офелия дёрнулась.
— пусти.
вейн отпустил её без единого слова, просто разжав пальцы.
рука офелии так и осталась висеть в воздухе оборванной нотой.
— и ты вот так просто меня отпускаешь?
голос сорвался и треснул посередине. у офелии уже не было сил кричать: она почти плакала.
— я же тебе говорила, вейн. ты меня не любишь. ты просто не хочешь меня терять. это разные вещи, это…
автобус остановился так резко, что у офелии заложило уши.
её швырнуло назад всем весом — прямо в вейна; он не удержался, и они оба рухнули поперёк ближайшей кровати, на старую, застиранную до катышков простыню, пахнущую дешёвым порошком.
водитель заворчал на весь салон — судя по всему, на сопутствующий им маггловский трафик — и тут же нажал на газ. «рыцаря» снова качнуло, но уже не так сильно.
офелия лежала, уткнувшись головой вейну в грудь, и только сейчас заметила, что на вейне не было ничего тёплого.
он будто продрог насквозь.
рубашка была ледяная. шея — холодная, как перила морозным зимним утром.
казалось, сердце, быстро стучащее у неё под щекой, было единственным тёплым, что в нём сейчас оставалось.
он вышел за ней в декабрьскую ночь без пальто.
он принёс ей её пальто, а о своём даже не подумал.
несколько секунд офелия не двигалась, уткнувшись мокрым лицом в его ледяную рубашку. слушала этот стук под ухом и не могла заставить себя встать.
автобус гудел и нёсся сквозь темноту.
через пару секунд офелия всё-таки подняла голову и замерла, встретившись взглядом с вейном.
она сама не поняла, в какой момент её губы оказались на его холодных губах.
Вы здесь » rehub » частная вечеринка » runnin' up that hill [01.12.1980]