(i just) died in your arms tonight
it must have been something you said
2010s; scotland — england — france
bonnie rookwood & rémi renard
oh, i just died in your arms tonight
it must've been some kind of kiss
rehub |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » rehub » частная вечеринка » (i just) died in your arms tonight [hp au, next gen]
(i just) died in your arms tonight
it must have been something you said
2010s; scotland — england — france
bonnie rookwood & rémi renard
oh, i just died in your arms tonight
it must've been some kind of kiss
— И Маклеод ловит снитч! Шотландия закрывает этот матч с невероятным счетом двести пятьдесят — пятьдесят! Браво нашим блестящим охотникам! И особая благодарность французскому вратарю! Его должны приставить к Ордену Мерлина, если вам интересно мое мнение! Надеюсь, хотя бы Орден ему удастся поймать, иначе…
— Любопытно увидеть, останется ли комментатор таким же многословным, когда будет объясняться перед французским министерством, — Вейн Руквуд невозмутимо кивнул сам себе.
— Тебе очень нравится мысль о том, что комментатор Джордан отправится на ковер в Департамент международных отношений к твоему бывшему начальнику, да, папа?
Бонни заметила, что плечи мамы немного подрагивают, и прикусила щеку, чтобы не засмеяться самой.
На них глазели, как обычно, когда Офелия Уорбл-Руквуд появлялась при таком скоплении людей. Один журналист, неизвестно как пробравшийся в ложу над ними, уже попытался задать ей несколько вопросов; ни один из них не был о том, что мать семейства думала о победе своего среднего сына, зато целых два — о том, специально ли она выбрала сегодня мантию нежно-голубого цвета (Бонни и Вейн синхронно, совершенно одинаковым движением подняли брови) и откуда была эта мантия.
— Разумеется, — ровным тоном произнес отец, не отрывая глаз от Юэна, который как раз облетал поле вместе со всей своей командой в небесно-голубых мантиях.
— Это потому что он знает толк в коврах? — невинно уточнила она. Ответа не последовало, но это нисколько ее не расстроило: Бонни уже подталкивала сидящую справа Кат локтем. Она приложила к глазам оминокли, отыскала среди французских игроков ловца и подкрутила увеличение, чтобы получше рассмотреть совершенно убитое выражение его лица. И само лицо — ловец был почти неприлично красивым мужчиной.
— Посмотри на французского ловца. Готова поспорить, глаза у него небесно-голубые, как наши мантии, и сейчас он впервые вспоминает, что они у него есть, — проговорила она нарочито-мечтательным тоном. Кат и мама рассмеялись. Отец одобрительно хмыкнул. — Это Делакруа? Делакур? Невозможные фамилии.
Французский комментатор с другой стороны как раз начал выкрикивать фамилии своей команды. Спохватился и Джордан. Фамилии причудливо переплетались друг с другом:
— Ренар!
— Маклагген!
— Гарнье!
— Вуд!
— Мерсье! Моро! Лефевр!
— Руквуд… — Все они — Офелия, Бонни, Кат, Ал, Давина и Фергус закричали, как сумасшедшие. Ал свистнул так громко, что пожилая дама справа подскочила на своем месте. Вейн приподнял руки чуть выше и захлопал чуть громче. — Кэмпбелл, Синклер!
— Бомон!
— Урхарт! Ииииии МАКЛЕОД!
Шотландская половина стадиона утонула в громовых аплодисментах. Французский комментатор решил дождаться затишья, и имя неудачливого ловца французов прозвучало последним:
— Эээээээ Делакруа!
— Грустный, грустный Делакруа, — с чувством прокомментировала Катрина; Бонни прыснула. Все Руквуды теперь хлопали точно так же, как отец семейства: сдержанно и негромко, из уважения к проигравшей сборной. Вейн перестал хлопать вовсе.
— Так! С кем встречаться, — деловито начала Бонни, перегибаясь через Кат, чтобы видеть еще и Давину, — в кого влюбиться, за кого выйти замуж?
— Делакруа! — немедленно ответила Давина, — Все три. Он такой хорошенький.
— Он же наш враг! — Фергус потряс кулаком в сторону поля. — Соперник твоего брата, Давина! Па, скажи ей.
Все, включая Вейна, промолчали. Кат назвала МакЛаггена, Урхарта и одного из французских загонщиков.
— Загонщики — пустоголовый народ, Катрина, — Вейн Руквуд произнес это таким категоричным тоном, каким он обычно говорил о политике или делах аврората.
— И лучше Юэна вам все равно никого не найти, — пропела Офелия.
— И это вовсе не потому, что он копия мамы, — серьезно добавила Бонни. Все, кто сидел справа от нее, рассмеялись; Вейн совершенно невозмутимо поймал руку Офелии и поцеловал ее.
— Мне достаточно доказательств.
Фергус закрыл лицо ладонями; девочки снова засмеялись.
Руквуды выбрались из ложи одними из последних. Им не нужно было торопиться к порталам: после матча Министерство Магии устраивало приём в честь шотландской сборной, и все Руквуды до единого были приглашены. Семейство встретилось внизу: к началу кто-то опоздал, кто-то выбрал другую ложу, кто-то зашел с другой стороны. Бонни перецеловала всех по очереди: всех бабушек, дедушек, теть, дядь, кузенов, с особой осторожностью — раскрасившего лицо в цвета шотландского флага дядю Энгуса, чтобы самой не носить эти цвета весь прием, и Бенедикта, с выражением закатывавшего глаза каждый раз, когда Энгус снова принимался кричать все известные ему речевки шотландской сборной.
— Удивительно. Энгус ведь терпеть не может квиддич. Хорошо если помнит, что летают на метлах, а не на драконах, — тетя Майрет приобняла Бонни и Бенедикта за плечи; Бенедикт прокомментировал что-то в том роде, что незнание чего-то никогда не останавливало Энгуса от естественного желания покричать.
Когда в зал вошла шотландская сборная, все замолчали — ровно на секунду — и тут же грянули приветственным ревом. Юэн пожал, наверное, сотню протянутых рук, прежде чем мама засыпала его поцелуями.
Бонни вместе с отцом держалась в стороне, терпеливо дожидаясь, когда все родственники хлопнут Юэна по плечу, или обнимут, или поцелуют. Затем чуть отступила в сторону, чтобы дать Вейну Руквуду сжать плечо сына, сказать:
— Отлично, Юэн.
И отойти к маме.
Бонни подошла к брату последней и стиснула его щеки обеими руками.
— Неплохо! — объявила она. Юэн засмеялся и отпихнул ее в сторону. — Нет, правда неплохо. Особенно на таком фоне. Тебе должно быть совсем нечего делать в твоих «Прованских Пегасах».
Дедушка Ирвинг всегда приходил в совершенно неприличный восторг, когда кто-то произносил вслух название команды внука; пришел и теперь.
— Да-да, каких-то семь голов, чем тут гордиться, — Юэн аккуратным, выученным жестом взлохматил свои светлые волосы; тут же раздался шквал щелчков от колдокамер поблизости. — Кстати, хотел вас познакомить… — Бонни краем глаза увидела, как мама немедленно оборачивается в сторону этого «познакомить». Интересно, какого конкретно продолжения она ожидала сегодня — за спиной Юэна виднелась только две темно-синие с серебром французские спины из абсолютно мужской команды. Вряд ли Юэн собирался представлять им новую девушку.
Он вытянул руку назад и поймал одного из французов, даже не глядя. Что-то быстро сказал ему, и тот наконец обернулся.
— Реми Ренар, блестящий загонщик французской сборной и мой хороший друг, — объявил Юэн. — Мы вместе играем в «Пегасах».
Бонни первая протянула ему руку — она стояла ближе всех. Это был один из тех, кого Кат назвала в своей тройке победителей их дурацкой игры.
— Бонни Руквуд, — пропела она совершенно материнским тоном, который появлялся у нее только тогда, когда следом шла совершенно невыносимая шутка. — Значит, вы представитель одной из самых любимых профессий нашего отца? Вам будет лестно узнать, что моя сестра выбрала выйти за вас замуж.
Юэн уставился на нее с совершенно заслуженным подозрением. И потом перевел что-то, что определенно было короче на целое предложение. Ренар улыбнулся — так, как будто понял, о чем она говорит.
— Ты точно ухватил суть, Юэн?
флакон с обезболивающим реми выпил в раздевалке, отвернувшись к шкафчику, ровно за час до выхода на поле.
на вкус оно всегда было одинаково отвратительное: полынь и что-то металлическое, будто облизал монету. он давно перестал морщиться.
дождь в эдинбурге шёл со вчерашнего вечера, и реми понял, что это значит для матча, задолго до того, как встал утром с кровати. плечо сообщило ему прогноз погоды раньше любой газеты злобно и обстоятельно, как сварливая жена. ce putain de temps.
целитель французской сборной заметил флакон — и десятки таких же до этого; он видел их весь прошлый сезон и весь этот — неодобрительно хмыкнул, но ничего не сказал. реми ренару ведь не указывают.
в раздевалке стоял привычный шум; пахло мокрой кожей, мазями и сладким одеколоном: жоли покупал его в парижских лавках вёдрами и щедро поливал себя перед каждым матчем, сентиментально веря, что одеколон приносит ему удачу.
пока что он приносил только головную боль — всем остальным игрокам команды.
реми наклонился вперёд, локти на коленях, и разминал пальцы левой руки один за другим, по кругу, как делал перед каждой игрой последние два года. кисть слушалась. плечо упрямилось.
на груди мантии, прямо под ключицей, бронзой была вышита национальная эмблема франции, и реми, застёгиваясь, привычно провёл по ней большим пальцем.
галльский петух. единственная птица в мире, которая поёт, стоя обеими ногами в навозе. так говорил отец. кажется, единственное умное, что он вообще сказал за всю свою жизнь.
расстановка заняла четыре предложения. реми не из тех капитанов, что кричат: ему хватает чуть повысить голос, и даже не затыкающиеся шампань с анандом замолкают, вжимаясь в скамьи.
воздух в шотландии тяжёлый: мячи пойдут ниже привычного.
шотландцы медленнее французов, но злее и лезут в кость.
ананду — не выпускать маклеода. жоли — руквуда.
центр реми берёт на себя.
— и вымойся уже когда-нибудь, жоли. от тебя пахнет как от старухи, облившейся конфитюром.
клеман делакруа, двадцатидвухлетняя звезда французского квиддича со смазливым лицом, из-за которого его печатали в светских журналах чаще, чем в спортивных разделах, слушал всё это так, будто ему диктовали завещание.
руки у него подрагивали. он думал, что этого не видно.
реми прошёл мимо и коротко хлопнул его ладонью по затылку.
— дыши, красавчик. тебя ещё даже не били.
первые двадцать минут на поле реми ренар был тем самым легендарным реми ренаром, которого десять лет назад знал любой болельщик от лиссабона до варшавы. он держал правое крыло целиком. развернул шотландского охотника так, что тот потерял квоффл в воздухе и ещё метров сорок летел, пытаясь понять, что вообще произошло. трибуны взвыли: четыре тысячи глоток, свист, топот, кто-то запустил в него бумажным стаканом, промахнувшись на добрых пятнадцать футов.
даже юэна руквуда пришлось бить всерьёз. одноклубник, друг, человек, с которым они целый год летали в пурпурных цветах «пегасов», но на полуфинале чемпионата мира это не имело ни малейшего значения. на двенадцатой минуте реми отправил ему бладжер по такой траектории, что руквуд ушёл в штопор на два витка и выровнялся уже над самой травой.
издалека это выглядело страшно. вблизи юэн, отплёвываясь от собственных волос, заорал, что в следующий раз реми пусть уж постарается и вышибет его с метлы совсем, и присовокупил к этому крайне выразительный жест.
реми впервые за день засмеялся.
потом смеяться стало нечему.
один гол.
три.
семь.
как назло, к середине игры зелье выдохлось совсем не милосердно.
сначала реми перестал чувствовать холод в мокрой перчатке. пальцы просто перестали слушаться.
потом вернулась тяжесть, с которой он просыпался последние полгода.
потом жар разлился от ключицы к лопатке, будто кто-то аккуратно вливал туда кипяток чайной ложкой.
merde.
левая рука висела как тряпичная, и реми пришлось перестроить игру под правую. сделал он это так аккуратно, что поняли только свои: жоли поймал его взгляд и молча сместился на пол-поля левее, прикрывая мёртвую зону.
за пятнадцать минут до конца матча реми поймал бладжер на себя, прикрывая делакруа. пару лет назад он отбил бы его не задумываясь: вопрос полусекунды и разворота корпуса. тело помнило, как это делается, и даже начало разворот. левое плечо сказало «нет».
бладжер прошёл по лопатке.
через четыре секунды юэн руквуд забил свой шестой.
никто в мире не связал эти два события.
ни трибуны, ни комментатор, ни тренер, ни сам юэн, который в этот момент орал от восторга и колотил кулаком по древку.
реми поджал губы и вытер холодный пот со лба тыльной стороной перчатки.
— и маклеод ловит снитч!
британский комментатор захлёбывался про орден мерлина для французского вратаря. слов реми почти не разбирал. интонацию он понимал прекрасно: для этого английский не нужен.
двести пятьдесят — пятьдесят.
двести из них голы.
двадцать пропущенных мячей — это не вина того, кто стоит в воротах.
раздосадованные ананд и делакруа развернулись к раздевалке сразу. реми окликнул их по фамилиям совсем негромко, но так, что оба замерли в воздухе, и построил команду аплодировать шотландцам. полный круг над полем, все десять, ровно и сдержанно, без единого кислого лица.
дело было не в благородстве. просто реми не собирался позволить франции ещё и выглядеть жалко.
шотландцы аплодировали в ответ. маклеод, поравнявшись, что-то крикнул ему по-английски. реми кивнул, не поняв ни слова.
клеман сидел на траве там, где приземлился, и не вставал. реми подошёл, взял его за шиворот и поднял правой рукой: к концу матча левая уже откровенно не работала.
— встань. на тебя смотрят.
со стороны это выглядело как разнос. французские газеты завтра так и напишут.
в раздевалке было по-кладбищенски тихо. кто-то стянул мокрую мантию и швырнул её в угол. делакруа не двигался вовсе, тараня стеклянным взглядом мусорную урну.
реми ничего не говорил, и всем было бы легче, если бы он орал. он очень медленно разбинтовывал кисть: виток за витком, аккуратно, как будто это была единственная задача в мире, требующая внимания.
второй флакон стоял в шкафчике, с ещё невскрытой пробкой.
второй флакон за вечер — это уже не лечение. это привычка.
через шесть часов реми, стоящий перед голодной прессой, об этом сильно пожалеет.
— вопросы о защите ворот адресуют тому, кто отвечает за защиту. это я. двадцать голов пропустил я, а не моя команда.
журналисты не угомонялись. от англоязычного интервью реми отказался, как отказывался всегда, и услышал за спиной шорох: «высокомерный француз, они все такие».
эти слова он выучил давно.
в любом языке они звучат одинаково.
на приём после матча реми пошёл лишь потому, что не пойти означало показать, что задело.
плечо, которое напоминает о фиаско каждой пульсацией.
триста человек, празднующих разгром его родины.
уродливый язык, из которого он вылавливает одно слово из двадцати.
всего девяносто минут — и он уйдёт. если повезёт, никто не подойдёт пожать ему руку с сочувственным лицом.
подошли, разумеется.
реми пожал все четыре руки и улыбнулся всем четверым незнакомцам. один из них, высокий, с американским акцентом, излишне лощёно одетый, кажется, даже пытался его утешить. реми поблагодарил его по-французски и пожелал ему очень французского здоровья.
и тут он увидел её.
минут за двадцать до того, как юэн, не глядя, поймал его за локоть. реми отметил её механически, как отмечал в тот вечер всё: тренеров, игроков, беснующихся шотландцев, журналистов.
красивая девушка.
в этом зале было ещё десять красивых девушек, и за пятнадцать лет в квиддиче реми ренар насмотрелся на красивых так, что перестал их различать.
к женщине рядом с ней — судя по всему, матери — полез журналист, и она подняла брови.
на это реми и уставился: не на лицо. на движение бровей. он даже не сразу понял, почему стоит и смотрит, как вкопанный.
будто всё остальное в мире теперь не имеет значения.
юэн потянул его за собой, не глядя, прямо за левое плечо. реми очень постарался не поморщиться.
— бонни руквуд, — сказала она и протянула руку первой, никого не дожидаясь и ничьего разрешения не спрашивая.
реми повернул её ладонь в своей и быстро склонился. полсекунды воздуха между её кожей и его губами. полсекунды её запястья у него под пальцами.
пульс дёрнулся, но реми не понял, у неё или у него.
бонни руквуд договорила свою шутку до конца, не сбившись ни на слог.
— …вам будет лестно узнать, что моя сестра выбрала выйти за вас замуж.
реми не понял ни слова. но он видел, как смеётся её сестра, как поднимает голову мать, как юэн смотрит на неё с улыбкой, и понял главное: над ним подшучивают. реми расплылся в улыбке, совершенно ясно подытоживая, что происходит нечто, чему у него нет объяснения.
он знал влечение. простое и любому мужчине понятное: увидел, захотел, увёл в свой номер.
он знал влюблённость, которая красиво горит месяца два-три и тухнет вместе с новым квиддичным сезоном.
он знал даже и то большое чувство, что было у него с камий когда-то очень давно.
это всё было не то.
даже отдалённо не то.
бладжер чувствуешь спиной за долю секунды до того, как услышишь или увидишь. тело ведь всегда знает раньше головы.
ah non.
юэн перевёл фразу короче на целое предложение. бонни глянула на брата и перевела взгляд обратно на реми, проверяя его реакцию.
в груди у него очень тихо и очень окончательно щёлкнуло: так щёлкает замок метлы, когда становится на место.
— бесспорно, у вашей сестры замечательный вкус, мадмуазель руквуд, — ответил реми по-французски.
весь вечер он играл по одному правилу: не подходить к ней первым.
реми и не подходил. просто оказывался там, где была бонни: у стола, разглядывая канапе с таким видом, будто приехал в шотландию исключительно ради них; у окна, в трёх шагах, спиной к колонне, вполоборота так, чтобы держать её в поле зрения и делать вид, что не держит; у гардеробной, где он весьма удобно оставил мантию с галльским петухом ровно в метре от её сумочки.
всё это было бы прекрасной стратегией, если бы у реми была хоть какая-то цель.
подойди реми к бонни хоть двадцать раз, он всё равно не смог бы задать ни одного вопроса. комплимента. даже шутки.
его английский за вечер целиком: да, нет, хорошо, очень хорошо, спасибо.
ну зачем он только пропускал бесплатные курсы английского от клуба?
putain.
на всё остальное пришлось отвечать по-французски, тщательно выбирая слова, которые обязаны быть понятны любому англоязычному человеку: impossible, catastrophe, magnifique. работало через раз.
один раз он всё-таки хорошо пошутил. по-французски вышло так, что юэн громко засмеялся, не дослушав, и расплескал вино на манжету.
затем юэн перевёл.реми, не понимая ни слова, услышал, как из его шутки уходит всё: ритм, пауза, то самое едкое comme ça в конце, ради которого всё и говорилось.
осталось восемь совершенно уродливых английских слов и вопросительная интонация.
бонни вежливо улыбнулась.
вежливо.
реми впервые за вечер наконец выпил из своего бокала.
он попробовал пошутить ещё раз. юэн переводил суше и ровнее, и каждый раз реми смотрел, как она улыбается не тому, что он сказал, а какой-то бледной английской тени того, как красноречиво это звучало на родном французском.
слова были абсолютно бесполезны. значит, нужно было говорить без них.
бонни поймала его взгляд раз пять.
на третий посмотрела в ответ специально: видимо, чтобы он смутился и отвернулся.
реми не отвернулся. он даже бровью не повёл, и вот тогда бонни посмотрела на него иначе.
на секунду реми ренару и вправду почти стало неловко. он почти покраснел.
в трёх метрах стоял её отец и сверлил ему спину.
реми сам не понял, как тем же вечером оказался в поместье руквудов. юэн пригласил свершившимся фактом: «не позорься со своими гостиницами, у нас дом на пятьдесят человек».
дом руквудов и вправду оказался огромным, шумным и набитым роднёй, детьми, кошками, совами и домашними эльфами. шотландский флаг висел над камином, ещё два — в коридорах, а домовики к сегодняшнему матчу вырядились в синее с белым и снимать это, судя по всему, не собирались. где-то наверху хлопали двери, внизу кто-то пел, в коридоре стояли двенадцать пар обуви разного размера, и на всё это никто не обращал ни малейшего внимания.
реми стоял в холле со своей единственной сумкой и чувствовал себя так, будто зашёл в чужой сон. в квартире, где он вырос, их было шестеро на две комнаты. в его нынешней квартире в марселе — сто восемьдесят квадратов, вид на порт и ни одного звука по вечерам.
в коридоре второго этажа он столкнулся с бонни: юэна перехватил кто-то из кузенов, и они впервые остались так близко друг к другу. бонни вдруг остановилась, повернулась к нему и сказала что-то по-английски, показав рукой на его левое плечо.
реми развёл руками и улыбнулся. бонни попробовала ещё раз, медленнее и громче, как разговаривают с глухими и иностранцами.
он покачал головой.
тогда она засмеялась.
— je n'ai rien compris, — сказал он честно.
внизу в холле отец семейства как раз что-то говорил гостям про него. реми услышал только свою фамилию.
он обернулся и вежливо наклонил голову в лестничный проём. вейн руквуд посмотрел на него снизу вверх без всякого выражения.
— папа! — возмущённо улыбнулась бонни сверху. голос у неё был совсем не тот, каким она разговаривала с реми весь вечер.
реми не понял и этого тоже.
он спросил у юэна на следующий день, что тогда сказал его отец. юэн ответил, что отец сказал «спокойной ночи».
Бонни вошла в дом самой первой и сразу, не раздеваясь, ушла в свою комнату на втором этаже. Вечер ещё не закончился, Юэн пригласил к ним своего француза, и требовалось дать себе минуту-другую передышки, прежде чем выйти обратно в шумную гостиную. На приём её хватило с запасом; на ещё один час разговоров — уже вряд ли.
Она постояла немного у открытого окна, слушая, как с утробным рычанием останавливается машина, в которой должны были приехать Давина с Фергусом, которые еще не умели трансгрессировать, и близнецы Шеклболты. Голос дяди Луи разнёсся над садом.
-...именно поэтому, молодые люди, он не получит от меня за эту диадему ни галлеона, ни кната, ни даже моего перворожденного...
— Вот спасибо, па, — в унисон откликнулись два голоса, кто-то из близнецов засмеялся, двери хлопнули и снаружи наконец стало тихо.
Бонни сняла серьги и завозилась с застежкой браслета на правом запястье. В голову совершенно некстати пришло, что Реми Ренар совершенно нелепым и совершенно французским образом поцеловал ей руку, когда Бонни собиралась её всего лишь пожать.
Юэн и глазом не повел; значит, ничего необычного. Кроме того, что это было вопиюще неуместно. Или по меньшей мере старомодно.
Интересно, что сказал Ренар, прежде чем Юэн облил себя вином. Надо найти брата и узнать. Он весь вечер был настолько отвратительным переводчиком, что хотя бы на это обязан был ответить — и вообще, что такого он так отчаянно цензурировал весь вечер? А сейчас привел Реми Ренара домой. Бонни на его месте выбрала бы уединение гостиничного номера белому шуму незнакомого языка. Каждому своё.
Через дверь начали долетать голоса: сначала совсем тихо, а потом всё громче и громче. Бонни поправила волосы и направилась к выходу. Ещё, может быть, час. Когда Шотландия возьмет кубок, они соберутся всей семьей еще раз — то есть очень и очень скоро.
Реми Ренар двигался по коридору ей навстречу, выглядя так, словно его оглушили бладжером прямо на входе. Вейн Руквуд ни за что не допустил бы бладжера в доме; значит, причина была в чем-то другом. Бонни решительно зашагала вперед, через секунду оказываясь совсем рядом и только тогда резко останавливаясь. Юэна рядом не было; это одновременно озадачивало и подзадоривало. Бонни могла сказать по-французски "добрый день", "спокойной ночи", «спасибо» и "меня зовут". Кажется, вполне достаточно, если добавить ко всему немного языка жестов.
Она хотела сказать что-то про дом, про гостевые комнаты, из которых можно было выбрать абсолютно любую, но Реми вдруг перехватил дорожную сумку левой рукой, мгновенно поморщился и почти выронил её, подхватывая правой как будто в последний момент. Бонни поймала себя на том, что следила за всеми четырьмя действиями так же внимательно, как несколько часов назад наблюдала за игрой. Не то чтобы она следила за французами слишком внимательно, но это и не было нужно, чтобы заметить: во второй половине матча один из них — тот, который послал бладжер в Юэна и почти сбил его с метлы, — начал играть гораздо, гораздо хуже. Разумеется, этот факт порадовал всю семью; теперь Бонни пришлось почувствовать крохотный укол совести.
— Ты повредил плечо еще до игры или сегодня?
Конечно, он ничего не понял. Конечно.
Она указала рукой на плечо.
— Плечо? — Бонни начала говорить медленнее и громче, прекрасно понимая, что делает ерунду, но абсолютно не в силах себя остановить. — Ты. Повредил. Плечо. Сегодня? Может, позвать целителя?
- Je n'ai rien compris.
Если бы она еще знала, что это значит. Судя по всему, что-то между «я не понимаю, зачем мне это» и просто — "я не понимаю".
— Merci? — предположила Бонни и рассмеялась сама себе.
— Renard, — донёсся до нее вдруг невозмутимый отцовский голос, с легкостью перекрывавший шум других разговоров, — изумительная фамилия для загонщика. Она очень созвучна...
— ПАПА.
Бонни опёрлась руками на перила, окружавшие площадку второго этажа, и уставилась вниз с возмущением пополам с улыбкой — исключительно от неожиданности. Её отец обычно не шутил как подросток.
— Тебе что, тринадцать? — досадливо бросила Бонни вниз, быстро оглядываясь на Реми Ренара, который, к счастью, не понял абсолютно ничего. Фергус как раз согнулся пополам от беззвучного смеха; почти вся остальная семья хранила молчание. Крёстный Фергуса, Бенедикт, улыбался с таким видом, словно он наконец был там, где хотел оказаться весь вечер.
— Мне тринадцать, — просипел Фергус, утирая глаза. Вейн Руквуд похлопал младшего сына по спине, будто аплодировал самому себе. О Мерлин.
Она решительно отвернулась обратно к Ренару. Вежливое недоумение на его лице сделало ситуацию на малую толику лучше. Как прекрасно, что он ни слова не говорил по-английски. Как неудобно и восхитительно удобно одновременно.
— Завтра, — Бонни показала рукой что-то, как будто закидывала квоффл в кольцо. Она была уверена, что где-то среди знакомых французских слов спрятался "день". — Jour. Следующий jour, — она повторила жест. — Я. Позову. Нашего. Целителя.
Бонни постучала по запястью, на котором никогда в жизни не носила часов.
— Утром.
Реми Ренар поднял брови. Бонни улыбнулась в ответ — что еще ей оставалось?
Она протянула руку и легко дотронулась до левого плеча, задерживая пальцы на рубашке на несколько секунд.
— Осмотреть, — она указала на свои глаза и снова коснулась плеча. — Плечо.
О, он совершенно определенно не понял ни слова. Бонни решила, что целителю напишет всё равно. В конце концов, если дело с её отцом всё-таки дойдёт до дуэли, было бы нечестно выпускать против бывшего аврора однорукого загонщика.
На утро она стучала в дверь Реми Ренара с досадой человека, которому не удалось переложить нелепое задание на чужие плечи. Бонни рассчитывала на помощь Юэна; Юэн сказал, что она занялась ерундой, и он не собирается вставать в половине десятого в день после матча. Как оказалось, Ренар тоже не собирался этого делать.
— Bonjour! — прощебетала Бонни, задирая подбородок повыше. Делакруа вчера на матче они с Катриной с удовольствием разглядывали через оминокль. Здесь оминокль был бы бессилен: Реми стоял перед ней в одном белье.
— Целитель, — она прочертила у себя на груди крест, который должен был показать эмблему больницы Святого Мунго: скрещенные волшебную палочку и кость. Реми Ренар внимательно следил за её пальцами; Бонни случайно перевела взгляд вниз, тихо хмыкнула и закусила обе губы. Возможно, Делакруа был самую малость переоценен.
Их семейный целитель уже ждал внизу. Теперь оставалось только отвести к нему французского загонщика — желательно, хотя бы немного более одетого. Бонни показала жестами, как будто накидывает что-то на плечи. Через какое-то время Реми появился в халате. Она довольно кивнула и потянула его за руку. Внезапная перемена в его лице заставила Бонни торопливо повторить «целитель» почти по слогам. Кажется, Реми Ренар понял «надень халат и иди за мной» несколько более оптимистично, чем следовало.
Бонни ждала завершения осмотра снаружи, в кресле и с чашкой кофе. Их целитель, несмотря на вопиюще английскую внешность и самую английскую фамилию, умел говорить по-французски достаточное количество слов. Ренар вышел через час, немного недовольный, но как будто двигающийся с куда большей легкостью, чем вчера.
Целитель вышел вслед за ним, раздражённо бормоча что-то о спортсменах.
Бонни успела коротко поблагодарить его, прежде чем желтый халат растворился в воздухе с тихим щелчком, и пожала плечами. Никто в этой семье не желал говорить по-французски больше, чем было необходимо.
Она легко поднялась на ноги и протянула руку, касаясь его левого плеча.
— Bon? — это слово она получила тогда же, когда препарировала bonjour, чтобы получить "день". Оставалось надеяться, что значило оно ровно то, о чем Бонни думала.
Вы здесь » rehub » частная вечеринка » (i just) died in your arms tonight [hp au, next gen]