rehub only Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit, sed do eiusmod tempor incididunt ut labore et dolore magna aliqua. Quis ipsum suspendisse ultrices gravida. Risus commodo viverra maecenas accumsan lacus vel facilisis...

rehub

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » rehub » частная вечеринка » in another life [pavan suri au]


in another life [pavan suri au]

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

suri mamdani & pavan patil

i should've told you what you meant to me

0

2

Кому вы доверяете?

Сури до сих пор не могла понять, дала ли она верный ответ — тот, который казался ей достаточно честным и достаточно весомым одновременно. Профессору Дамблдору она сказала то, что считала правдой: себе.
Сейчас, когда она ожидала своего первого собрания в Ордене, этот ответ выглядел как минимум детским. Собственно, почему ее вообще пригласили? Нужно было ответить что-то вроде «достойным людям». Или храбрым? Или что-то в этом духе. Но её ответ, как ни крути, был правдивым.

Что давало почву для размышлений. Был ли Дамблдор настолько проницателен, как принято было считать, или просто доверял людям больше, чем следовало? Сури не знала, какой из вариантов беспокоил её сильнее.

Всю жизнь Сури доверяла себе именно потому, что других вариантов было немного. Все решения, какие она могла вспомнить, принимались ей самостоятельно, и ответственность за них не перекладывалась ни на родителей, ни на начальства, ни на обстоятельства. Для человека, которого собирались принять в тайную организацию, ответ звучал не особенно убедительно.
Десять лет работы в Министерстве — сразу после школы — никогда не давали Сури повода думать, что однажды она будет сидеть в комнате, полной людей, готовых рисковать жизнью ради своих убеждений и ради других людей.

Сури Мамдани не считала себя особенно смелой. Впрочем, конечно, она уже давно делала кое-что, что не касалось ее прямых служебных обязанностей, но это были крохотные, незначительные поступки. Во всяком случае, ей всегда казалось, что любой поступил бы так же. Когда слишком долго наблюдаешь за происходящим в Британии с первого ряда, поневоле захочешь действовать. Сури была уверена, что ничего исключительного в этом желании не было.

Комитет по выработке объяснений для магглов сейчас, должно быть, уступал по объёму работы только аврорату. Через руки Сури и других сотрудников проходили все происшествия — ещё до того, как они ловко превращались в официальные версии событий. Сури давно перестала замечать, как задерживается над документами дольше положенного: вчитывается в приложения, проверяет фамилии, запоминает адреса. От настоящих масштабов происходящего холод полз по спине.

Сначала она просто знала больше, чем следовало. Потом, в один особенно тихий день, отважилась пользоваться этим знанием. Маленькие, ничего толком не значащие вещи, просто жест — как полевой цветок в крохотной вазе. Сури помогала составлять объяснения, которые оставляли пострадавшим немного больше достоинства. И предупреждала знакомых из магглорожденных семей о пострадавших, которые могли оказаться знакомыми, чуть раньше, чем это делало Министерство. Она задавала вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Всё это казалось мелочами. Профессор Дамблдор, по-видимому, придерживался другого мнения.

Когда-то Распределяющая шляпа полминуты решала, отправить ли ее на Гриффиндор или на Хаффлпафф. Преданность тем, кому Сури однажды доверилась, не желала никуда деваться.

Время было почти точное. Почти — она, конечно, пришла раньше, задержавшись для приличия чуть-чуть на работе. Незнакомый волшебник открыл перед ней дверь; Сури назвалась и вошла. Это было формальностью — если уж она смогла увидеть дверь, значит, была посвящена в чары Фиделиус, — но всё равно произвело на неё впечатление. Профессор Дамблдор назвал Сури адрес и отдельно попросил не множить хранителей тайны.

Просторный дом оказался маггловским. Хорошо обжитым, красивым, с чердака и до входной двери маггловским. Сури ежедневно сталкивалась с неволшебниками: на бумаге, в отчетах, иногда лично во время нечастых выездов. Этого опыта хватало, чтобы понять: люди, жившие здесь, сегодня на собрании не появятся.

— В гостиной, — кивнул волшебник у входа. Сури поблагодарила его и прошла дальше. Комната оказалась пустой. Она пришла первой. Это было одновременно не удивительно и немного унизительно.  Сури нервно перебрала тонкие золотые браслеты на левой руке — единственное украшение, которое она себе разрешала во время работы. Внешнее спокойствие давалось ей без труда. С внутренним дела обстояли несколько хуже.

Остаться стоять у обеденного стола? Это было достаточно глупо, когда в просторной гостиной было столько места. Сесть на диван? Тогда вход окажется за спиной, и ей придется вертеть головой, оглядываясь на каждого вошедшего. Совершенно не то впечатление, которое Сури хотела произвести — разумеется, учитывая, что она в целом не хотела производить никакого впечатления.
За стол? Слишком официально. Переставить стул ближе к двери? Совсем нелепо.

Иногда ей казалось, что привычка приходить раньше всех была не проявлением предусмотрительности, а кармическим наказанием.

Сури пересекла комнату. Вернулась. Посмотрела на диван. На стол. На дверь. В конце концов она решила, что просто постоит несколько минут, пока не появится кто-нибудь ещё, чтобы продемонстрировать, что конкретно принято делать в Ордене Феникса.
Шорох, эхом отразивший её мысли, донесся не от двери — от глубокого кресла у камина. Сури вздрогнула и шёпотом, по детски выругалась, упомянув мерлиновы подштанники.

Из-за высокой спинки показался мужчина, точнее — мужские руки. Человек в кресле неспешно потягивался, словно секунду назад проснулся от долгого и крепкого сна.
Несколько минут назад Сури казалось, что она будет единственной, кто даже на тайное собрание является заранее. Оказалось, конкуренция существовала. Она снова перебрала браслеты один за другим, как четки. Человек в кресле закончил потягиваться и поднялся, поворачиваясь к ней лицом. Первое, что отметила про себя Сури — он сидел спиной к двери и, очевидно, даже не думал о том, как будет оглядываться на каждого входящего. Второе — лицо мужчины было смутно знакомо. Вряд ли он был старше её. Знаичт, Хогвартс? Или Министерство? Где-то она определенно видела его раньше.
В третью очередь Сури заметила кровь, и немедленно произнесла строгим, укоризненным тоном:
— Мерлин, да у вас же кровь на лице.

Мужчина смотрел на нее с выражением вежливого недоумения и дружелюбной улыбкой. Сури нахмурилась и скрестила руки на груди.
Кровь абсолютно точно успела подсохнуть. Значит, он сидел здесь уже достаточно давно. Если он сидел здесь достаточно давно, то почему ничего с этим не сделал? При всем этом мужчина выглядел удивительно довольным жизнью.

Кому вы доверяете? Ответ казался разумным до сегодняшнего вечера. Сейчас Сури смотрела на человека с окровавленным лицом, который, очевидно, чувствовал себя достаточно спокойно, чтобы дремать в кресле и ждать собрания, и впервые задумалась, что, возможно, вступление в Орден подразумевало нечто большее, чем просто делать правильные вещи.
Если бы она встретила этого человека в Министерстве, то первым делом спросила бы, почему он до сих пор не в Мунго. Если бы встретила на улице — остановила бы и спросила, нужна ли помощь. Здесь же никто, похоже, не собирался делать ни того, ни другого. Возможно, в Ордене Феникса кровь на лице относилась к числу вещей, которые перестают замечать. Возможно, она пока чего-то не понимала. Вполне возможно, что очень многого.

— Вам нужна помощь? — Сури предприняла еще одну попытку диалога, неосознанно распрямляя плечи и пытаясь глядеть с меньшей долей обвинения. В конце концов, он, возможно, просто не видел себя в зеркале. И, в конце концов, откуда же она его знает?

0

3

— всё в порядке.

паван улыбнулся. улыбка эта давно жила отдельно от него: выходила на лице сама, по привычке.

сегодня она стоила ему чуть дороже обычного.
но он справился. он всегда справлялся: это, в общем-то, и значилось у него в личном досье члена ордена феникса, лежавшего у муди на полочке «совершенно секретно».

весь этот день паван патил сшивал людей.
их приносили один за другим, с поля боя под лесом у вестмунда в уэльсе, где что-то пошло не так и орденовцы явно теряли позиции.
паван не спрашивал, в чем именно была причина поражения; спрашивать было некогда, да и искалеченные тела перед ним сами рассказывали всё, что нужно знать. рваные, обожжённые, продырявленные чужими заклятьями тела говорили понятнее любых отчетных сводок. патил занимался раненными с утра до глухой ночи двое суток подряд, не разгибаясь, и руки у него к концу смены двигались уже сами по себе, машинально, без оформленных мыслей. паван давно заметил, что в худшие часы лучше всего работают именно руки, а не голова; голову в такие дни он предпочитал не включать. для своего же спокойствия.

незадолго до его прибытия на тайное место собрания ордена — в маггловском доме, как оригинально со стороны муди на этот раз — принесли сразу двоих раненных, отца и сына. имен их паван не знал.

отец находился в критическом состоянии. сын — еще хуже.
отец, которого паван держал на столе обеими ладонями, не давая ему дёрнуться и порвать наспех стянутую рану, всё повторял имя мальчишки. раз за разом, на одной ноте, как заклинание, цепляясь за звук.

«бросьте меня», говорил он. «слышите? бросьте. лечите сына. на меня не тратьтесь. молю, сына».

паван сделал всё для обоих, отказавшись выбирать. сначала он залатал одного. потом второго. затем снова первого, когда тот решил, что геройски умереть будет уместнее, чем дожить до утра.

сейчас оба были в порядке.

а паван?

паван патил давно потерял точное значение этих слов, «быть в порядке». где-то по дороге до серых стен мунго оно стёрлось, как надпись на старой монете: вроде что-то выбито, а что — не разобрать, сколько ни верти к свету.

можно ли быть в порядке, когда вокруг война?
когда у тебя на руках мучаются люди, а ты — при всех своих навыках, природных талантах, аюрведических секретах возрастом со всю человеческую цивилизацию, при всех чопорных дипломах мунго в рамочках — не можешь ровным счётом ничего, только держать их за руку да помогать прожить достойно последние секунды?
когда в груди пустота — неясно, откуда взялась, неясно, чем ее золотить — и она годами сидит внутри, как осколок, который лучше не трогать, чтобы не стало хуже?

паван думал когда-то, что эта пустота затянется сама, стоит лишь найти смысл. что это вопрос недостающей детали, и всё.
смысл ему, в конце концов, дали близкие. вейн руквуд — с которым они в детстве были не разнять. эдгар боунс — который приносил на порог его дома катастрофы с регулярностью смены погоды. майкл джонсон — самый спокойный из всех, что в их компании значило ровно ничего. они же, в общем, и привели его сюда, в орден: не уговорами, нет — просто оказались рядом достаточно надолго, чтобы паван в какой-то момент понял, что готов встать между ними и всем, что способно им навредить, при этом упрямо не сдвинувшись с места. сражаться за друзей, рисковать собой ради них: в этом не было ни геройства, ни страха, ни одного из тех красивых слов, что выбивают потом на надгробиях. была простая, чистая ясность, какой паван не находил больше нигде.

— спасибо за беспокойство. — он наконец поднял голову. — мне стоило бы привести себя в порядок, но я, кажется, даже не заметил, как задремал.

смена в мунго вытекала из него медленно, как вода из треснувшей бочки. паван сидел в углу, куда отполз в самом начале собрания с твёрдым и честным намерением прикрыть глаза ровно на минуту: минута, по своему давнему обыкновению, оказалась наглой обманщицей.
из-за усталости руки гудели до самых локтей. под ногтями было то, что он предпочитал не разглядывать при хорошем свете. где-то на дальнем краю сознания всё ещё звучал голос, повторявший мольбу спасти сына в муках, и паван знал, что голос этот так просто его не отпустит, поселится на пару дней, как непрошеный жилец, и съедет сам, когда сочтёт нужным.
он сморгнул это. выпрямился. посмотрел на девушку перед собой.

и сразу вспомнил, как накануне муди, понизив голос до своего обычного заговорщицкого рыка — того самого, которым он одинаково сообщал и про засаду, и про погоду — обмолвился им с боунсом, что в рядах вот-вот ожидается пополнение.

о том, что пополнение будет настолько красивым, муди не сказал ни единого слова.
а стоило бы. о таком, паван глубоко убеждён, нужно предупреждать заранее. хотя бы из элементарных соображений техники безопасности.

— меня зовут паван патил. я штатный колдомедик. — он перехватил её взгляд, скользнувший по его рубашке, и мягко улыбнулся уголком рта. — а эта кровь, спешу заверить, вовсе не моя. — он сделал паузу, чуть наклонив голову вбок. — а вас как зовут? и кстати, добро пожаловать в орден.

что-то в ней зацепило его.
или вся она?

он мог бы поклясться, что уже где-то видел её, и тут же одёрнул себя, потому что это было решительно невозможно. такую девушку он бы запомнил. паван перебирал лица всю свою сознательную жизнь, по долгу профессии складывал их в голове, как аккуратные карточки в картотеке — имя, диагноз, лечение — её карточки там не было, он знал это совершенно точно.

и всё же.

дело было в её глазах. что-то в них напомнило ему о доме.

не об отцовском, не о лондонской квартире над «горшком», с миссис патил, сетующей на то, что павану уже лет как десять назад нужно было жениться и подарить ей внуков; с запахом кардамона, навсегда въевшимся в обои.
о другом доме. о мумбаи, которого паван толком и не знал, которому никогда по-настоящему не принадлежал и по которому тосковал всё равно. так слушают музыку на языке, которого не понимают, и зачем-то всё равно плачут.

от этого внутри приятно, незнакомо защемило.
где-то рядом с дырой в грудной клетке. поверх неё.

паван не успел толком испугаться этого ощущения.

потому что орден, как водится, начал подтягиваться.

ратные товарищи появлялись по одному, иные — по двое: кто из камина, отряхивая с плеч зеленую сажу, кто прямо из-за двери, принося с собой холод, усталость и тот особый, ничем не выводимый запах тревоги, которым в последние годы пропахли решительно все собрания ордена, до последней занавески.

паван знал здесь каждого. и каждому, поднимаясь навстречу, кивал — кому жал руку, кому бросал теплое слово или просто взгляд, означавший без перевода «вижу, живой, и на том хорошо».

каждого он представлял своей новой знакомой — негромко, на ухо, со сноровкой человека, который делает это не впервые.

это, мол, дож — не верьте дурацкой улыбке, голова у него работает дай боже каждому.
это эммелин — чудесная, но не вздумайте при ней дурно отозваться о её метле, считайте, что предупреждены.
это гидеон, а это фабиан, и нет, вы не научитесь их различать, бросьте даже пытаться. они и сами иногда путаются.
а это — он понизил голос ещё на полтона — эдгар боунс. если он когда-нибудь предложит вам подержать что-нибудь буквально одну минутку — не соглашайтесь. ни при каких обстоятельствах. что бы он ни говорил и как бы убедительно ни смотрел.

она слушала.
он увлеченно говорил.

отчего-то павану патилу совсем не хотелось, чтобы собрание наконец начиналось.

0

4

— О, — сказала Сури вежливо, с обреченностью чувствуя, как кровь приливает к щекам. Это было не самое содержательное начало знакомства, но исправлять его было уже поздно. Значит, она только что сделала замечание человеку, который двое суток подряд спасал чужие жизни, а потом уснул в кресле от усталости. Сури и хотела бы удержаться от тяжелого вздоха, но он вырвался раньше, чем она над этим задумалась.
— Сури Мамдани. Приятно познакомиться.
Она слегка склонила голову, как будто этим можно было компенсировать тот факт, что она только что начала беседу с совершенно незнакомым человеком с того, что отчитала его за кровь на лице.
Значит, колдомедик. Это многое объясняло — во всяком случае, кровь. Можно было добавить — и его абсолютно непоколебимое спокойствие, но Сури была отчего-то уверена, что это было личной заслугой Павана Патила. В остальном он по-прежнему не особенно поддавался объяснениям.

Люди редко оказывались настолько сложными, как сами о себе думали. Колдомедики в представлении Сури были аккуратнее. Члены Ордена — осторожнее. Те, кто приходил на тайные собрания, как правило, не засыпали в креслах в чужих домах.
Нескольких минут обычно хватало, чтобы человек занял в её голове хотя бы приблизительно определённое место. Паван Патил упорно отказывался куда-либо помещаться, и каждая новая подробность, которой он так щедро делился, только все усложняла.
Человек, который так спокойно чувствует себя в чужом доме. Колдомедик, который безмятежно засыпает спиной к двери. Мужчина с чужой кровью на лице, выглядящий так, словно всё это было частью его обычного дня.

Слово «необычный» казалось в его отношении до обидного неточным.

— Я работаю в Министерстве, — добавила Сури после некоторого размышления. Она отвела волосы за плечо и снова машинально пересчитала пальцами браслеты. Затем подняла глаза на Павана, несколько секунд смотрела на него молча, как будто запоминая для дальнейшего изучения, и наконец отвела взгляд в сторону. Паван улыбался, словно они встретились не на тайном собрании подпольной организации, а где-нибудь на свадьбе дальних родственников, где половина гостей никогда раньше друг друга не видела, но все без лишних разговоров уже считались частью семьи.
Сури поймала себя на том, что гадает, было ли это его постоянным поведением или сегодня был какой-то особый случай. Ей понадобилось бы собрать всё своё самообладание, чтобы выглядеть хотя бы вполовину настолько уверенной в происходящем.

— Не знаю, принято ли тут рассказывать больше, — честно закончила она после еще нескольких секунд сосредоточенного молчания.
Паван Патил поспешил уверить её, что рассказывали столько и даже больше, немедленно выдав подноготную каждого волшебника и волшебницы, появляющихся в гостиной. Не обманывайтесь улыбкой. Не отзывайтесь о метле плохо. Ничего не берите у Боунса. Некоторые из прибывших были совершенно незнакомы, кого-то Сури знала, кого-то мельком видела в Министерстве. И всё равно, чтобы узнать настолько личные детали даже о тех, с кем она уже была знакома, ей, наверное, пришлось бы пробыть в Ордене как минимум несколько месяцев. Сури сама не заметила, как на втором представленном начала кивать, на четвертом  позволила себе слегка улыбнуться, на седьмом проговорила "добрый вечер".
Паван говорил за двоих, как будто его абсолютно не смущало, что она только что переступила порог Ордена, что её не знает решительно никто и что она тоже не знает решительно никого, как будто присутствие Сури Мамдани здесь не требовало никаких доказательств.

Сури с некоторым раздражением обнаружила, что снова смотрит на Павана. Как он склоняет голову к ней, когда говорит. Как спокойно держится — с ней, с тем фактом, что на его лице всё ещё была кровь, и с людьми, которые постепенно заполняли гостиную. Он сопровождал почти каждую фразу движением рук, будто слова сами по себе казались ему недостаточно убедительными.
Это тоже почему-то успокаивало. Возможно, потому что руки Павана выглядели куда понятнее самого Павана.

Начало собрания принесло ей некоторое облегчение — хотя все, что говорил Аластор Муди, было обратным. Сури и без того представляла себе масштабы войны за стенами этого дома. Сложно было не представлять, когда перед ее глазами каждый день проходили сотни доказательств, маленьких и больших. Но то была работа, и иногда было не так просто сосредоточиться на реальности, особенно когда основная её задача состояла в том, чтобы придумать мягкое, резонное объяснение происходящей жестокости. Сейчас на Сури вываливались только сухие факты, и никто не собирался предлагать, как объяснить происходящее тем, у кого не было возможности понять самостоятельно.

Кто-то из членов Ордена кивал, кто-то вставлял короткие замечания. Сури услышала, как кто-то позади нее выразительно простонал «Такой зверский холод на улице, и чего им дома не сидится?» в ответ на рассказ Муди об очередном кровавом убийстве маггловской семьи, которое остановить не удалось.
Под конец, когда ей уже казалось, что профессор Дамблдор просто ошибся адресом и она не должна была находиться здесь, поскольку вряд ли что-то сможет сделать с настолько серьезными проблемами, даже если захочет, Муди ворливым тоном человека, который заранее готовился работать с чужими протестами, произнес:

— Есть задачка на несколько дней. Дом в Кардиффе. Последние недели туда регулярно наведываются люди, связанные с известными нам фамилиями. С завтрашнего дня нужно установить наблюдение. Проверить, кто приходит и уходит. Выяснить, что происходит. Работа скучная. Поэтому добровольцев, как обычно, не предвидится.

Сури украдкой оглядела комнату; видимо, Муди говорил, исходя из богатого опыта. Вокруг неё тяжело вздыхали и рассматривали что угодно, только не говорящего.
Именно поэтому её рука поднялась в воздух первой.

— Я могу, — как можно более твердо произнесла Сури. Муди смерил её взглядом и кивнул с таким видом, точно это было самой очевидной вещью на свете. Он уже почти произнес что-то еще, но справа от Сури — она увидела это краем глаза, не успев даже головы повернуть, взметнулась вверх рука Павана Патила, заявившего:
— Я тоже.
Сури почувствовала, как внутри что-то неприятно напряглось. Она даже не повернула головы, направляя все свое внимание на то, чтобы держаться очень прямо и со всем возможным достоинством.
Разумеется. Разумеется, все не могло быть настолько просто.

На мгновение ей пришла в голову совершенно нелепая мысль, что, возможно, в Ордене не принято отправлять новичков на задания одних. Но, если бы существовало такое правило, Муди сообщил бы о нём сразу — значит, дело было в другом.

Сури смотрела перед собой, ощущая, как где-то под рёбрами медленно поднимается знакомое раздражение. Так чувствовал себя человек, которому только что решили помочь без просьбы о помощи. Так чувствовал себя человек, которому не дали возможности доказать, что он способен справиться. Так чувствовала себя Сури каждый раз, когда кто-то позволял себе принять её спокойствие за слабость.

Муди, впрочем, выглядел весьма довольным. Он окинул их обоих взглядом человека, которому только что неожиданно упростили жизнь.
— Вот и прекрасно, — бросил он. — Значит, отправляетесь вдвоём.

Вдвоём. Слово прозвучало подозрительно окончательно. Сури впервые за несколько минут всё-таки повернула голову — ровно настолько, чтобы посмотреть на Павана Патила. Очень спокойно. Очень вежливо. Тем взглядом, который индийские матери передают дочерям вместе с фамильными украшениями.

Собрание закончилось заметно позже, чем Сури ожидала. Люди расходились небольшими группами, продолжая обсуждать что-то между собой. Кто-то спорил с Муди. Кто-то смеялся. Кто-то уже исчезал в камине. Паван Патил поднялся чуть раньше неё и, казалось, немедленно оказался вовлечён в несколько разговоров одновременно.

— Паван?
Он не услышал.
— Паван.
Со второй попытки её голос наконец пробился через очередной разговор.
— Насчёт Кардиффа, — Сури дождалась, пока он посмотрит на неё, и закончила:
— Вам необязательно идти со мной.
Прозвучало так, будто она собралась его прогнать. Сури предприняла вторую попытку:
— Если вы вызвались только потому, что я сегодня впервые пришла в Орден, это совершенно лишнее. Я справлюсь сама.
Теперь получалось, будто она спорит. Тоже не идеально, особенно потому, что и Паван выглядел человеком, который собрался возражать.
И это, конечно, было его право.

Сури мысленно сосчитала до трех.

— Кроме того, вам следовало бы поспать. Вы не должны со мной соглашаться, конечно. Но по вам видно.

Она хотела было добавить что-то еще — про то, что усталость была выписана и на его лице, и в голосе, что целители обязаны отдыхать, что в следующий раз он рискует заснуть в месте гораздо более небезопасном, чем на собрании Ордена. Сури открыла рот, собираясь сказать что-то ещё, но вовремя остановила себя. Все это было слишком личным.

— В любом случае я не хотела бы быть причиной того, что вы снова не выспитесь, — она коротко кивнула и развернулась; три шага к камину были достаточно решительными, хорошая точка в конце этого неудовлетворительного вечера. Четыре. Пять. На шестом Сури раздраженно выдохнула и развернулась обратно.
— И у вас всё еще кровь на лице. Нет, я просто не могу на это смотреть. Мне и так повсюду мерещится кровь. Постойте спокойно.
Очищающее заклинание сработало мгновенно. Сури удовлетворенно кивнула, словно только что вытолкнула ещё одно напоминание о войне за пределы этой комнаты.
— Так гораздо лучше.

0

5

собрание, как и всё в жизни павана патила, началось без его на то ведома.

муди заговорил, и комната подобралась разом: члены ордена прекрасно знали, что терпение аластора муди в последние месяцы кончалось быстрее, чем хорошие новости, и проверять его на крепкость не рвался никто.

паван слушал вполуха. не потому что не уважал муди; муди он уважал так, что даже немного побаивался. искренне и с безопасного расстояния.

вторая половина его внимания осталась справа. на девушке, которая представилась ему именем сури мамдани.

кто бы мог подумать, что кровь на его лице сойдёт за достаточный повод для знакомства.

она была права, разумеется.

кровь следовало смыть ещё в мунго.

работу в министерстве паван уложил у себя в голове легко: слишком ровная осанка, слишком выверенная вежливость, слишком привычная манера говорить так, будто каждое слово потом подошьют в отдельную папку, с досье непременно на него.

чего он уложить не сумел — так это всего остального.

колдомедики, по его опыту, носили усталость на лице такой же кричащей яркости, что и свои салатовые халаты.
от членов ордена за версту несло осторожностью.
сури мамдани не пахла ничем, кроме чего-то сухого и цветочного, и смотрела на павана так, словно он был жужжащим у самого её уха насекомым, а она ещё не решила — прибить его или пощадить.

возможно, он был не таким уж проницательным, каким привык себя считать.

муди тем временем рассказывал о новых зверствах пожирателей, не щадивших ни магглов, ни волшебников и умудрявшихся с каждым разом переплюнуть собственный же рекорд жестокости.

паван, в свою очередь, разглядывал тонкие браслеты на смуглых, орехового цвета запястьях, и то, как их хозяйка их пересчитывает — машинально, пальцами, не глядя, по одному, и дойдя до последнего, начинает заново. руки, которым нужно чем-то заняться, пока голова держит лицо. эти привычки паван чувствовал как никто другой. сам он был из той же породы людей с синдромом беспокойных конечностей. магглы бы назвали это неврозом.

голос муди вдруг стал громче, и улыбаться расхотелось всем разом. даже павану, не заметившему, как уже полчаса растекается в дурацкой задумчивой улыбке.

маггловская семья под кардиффом. четверо погибших.

муди излагал это ровным, ободранным голосом, которым всегда излагал непоправимое. паван опустил голову, будто выдерживая минуту молчания по тем, кого уже не вернуть. о тяжести таких потерь он знал больше, чем хотел бы. поводом для гордости это не было никогда.

— есть задачка на несколько дней, — сказал муди под конец тем особым тоном, будто заранее готовился к чужому нытью.

комната отозвалась тяжёлыми вздохами и внезапным, всеобщим интересом к узорам на ковре, к люстре, к развешанным по стенам пыльным портретам.

рука сури мамдани поднялась первой.
паван не успел даже удивиться: его собственная рука взлетела следом — сама, раньше головы.

— я тоже.

он почувствовал это, не оборачиваясь. как эдгар боунс устало накрывает ладонью лицо. как майкл джонсон загоняет рвущийся смешок обратно в кулак. как вейн руквуд не удивляется ровным счётом ничему, потому что знал павана патила достаточно давно, чтобы понять, чему служит причиной столь пламенный энтузиазм.

сури головы не повернула. держала спину очень прямо и очень достойно, и паван, читавший тела вернее, чем лица, расшифровал этот жест мгновенно: она, видимо, решила, что он лезет и пристаёт к ней; что принял её спокойствие за слабость, как принимали, судя по всему, многие до него.

это было не так.

правда была проще. и глупее.

муди оглядел обоих с откровенным удовольствием человека, которому неожиданно упростили вечер.

«отправитесь вдвоём» упало в тишину с подозрительной окончательностью.

сури впервые за весь вечер повернула к нему голову — ровно настолько, чтобы он успел поймать взгляд. два суровых тёмных глаза цвета пережжённого сахара; паван, выросший под точно таким же взглядом матери поверх кипящей кастрюли с чаем, узнал бы его из тысячи.

он почти улыбнулся.
но не стал.

расходились члены ордена долго. кто спорил с муди, кто выпытывал у соседей последние новости, кто уже втягивался в зелёное пламя камина. павана, по обыкновению, разобрали на три разговора сразу, и из третьего его выдернул тихий, настойчивый голос, назвавший его по имени.

сури нашла его у камина.

сказала, что идти с ней необязательно. что справится сама. что — он видел, чего ей стоило это признать — ему бы отдохнуть. развернулась было уйти, и на шестом, кажется, шаге раздражённо выдохнула, вернулась и велела павану стоять смирно.

очищающее заклинание паван ощутил внезапно: короткое, прохладное, неожиданно бережное.

паван стоял смирно, как было велено, и думал, что против воли его умывали последний раз лет, наверное, в шесть.

— благодарю, — сказал он. — когда выдвигаемся?

на дело они отправились тем же вечером. кардифф встретил их ровно так, как обещал муди: скучно и насквозь мокро. холод здесь был не злой, а въедливый, валлийский: заползал под воротник и устраивался на коже надолго, по-хозяйски. дом, которому предстояло стать объектом из наблюдения, расположился на тихой улице в стороне от фонарей: узкий, тёмный, больше похожий на дешёвый пансион, чем на семейное жильё, с наглухо занавешенными окнами и тем неуловимо неправильным видом, который паван за годы научился чуять кожей, так и не научившись объяснять, что именно не так. напротив, через дорогу, нашёлся пустой проём между двумя глухими стенами — достаточно глубокий, чтобы спрятать двоих под дезиллюминационными чарами и не дать им при этом окончательно окоченеть.

первые несколько часов наблюдение оказалось именно таким, как и было обещано.

иными словами, не происходило ровным счётом ничего.

ни огня в окнах, ни шагов, ни тени за занавеской. только холод и время, которое в такие ночи тянется медленно, как остывший даал.

паван, не созданный для долгого неловкого молчания, попробовал тишину обжить. очень осторожно.

— а чем именно вы в министерстве занимаетесь, мисс мамдани?

ответ он получил такой гладкий, такой безупречно отполированный, что зацепиться оказалось решительно не за что. паван почти растерялся.

тогда он зашёл с другой стороны. достал из внутреннего кармана плаща термос — масала-чай с кардамоном, имбирем и корицей, который к третьему часу на валлийском ветру ощущается как маленькое чудо — и протянул ей кружку, не глядя.

— моя семья родом из махараштры, — сказал он в тёмную улицу перед собой. — дедушка с бабушкой так и живут в мумбаи. родители перебрались в лондон задолго до того, как мы с сестрой появились на свет. а вы, мисс мамдани, ведь тоже корнями из индии?

она молча забрала кружку у него из рук. паван счёл это огромной личной победой — из тех, о размахе которых он непременно похвастался бы друзьям.

понемногу ему начинало казаться, что он нащупывает к сури подход. не словами, а паузами между ними.

паван узнал, что она терпеть не может, когда за неё что-то решают; что на дурную шутку отвечает не смехом, а одним приподнятым уголком рта (ради ее полуулыбок он очень усиленно старался); что прямую спину сури держит не из гордости, а потому что иначе, кажется, рассыплется.

ближе к четырём утра в одном из верхних окон ненадолго затеплился свет. по занавеске скользнула тень: одна, сгорбленная; постояла, помедлила и пропала. свет погас. паван отметил время. краем глаза увидел, как сури, не сговариваясь, отмечает у себя то же самое.

под утро дождь наконец выдохся. дом напротив спал, улица светлела, и где-то в стороне моря небо нехотя начинало обнажать свои горизонты.

в этом свете всё всегда выглядит честнее, чем хотелось бы.

рассвет располагал к глупостям, а холод — к честности.

одну глупость паван решил себе сегодня позволить.

— можно нескромный вопрос? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от дома, чтобы ей было легче не ответить, если она не захочет. — почему вы присоединились к ордену?

0

6

Разговор с Паваном не требовал от неё тех усилий, которых обычно требовали разговоры с незнакомыми людьми. Наверное, это было качеством, которое развивали в целителях специально. Он, должно быть, привык иметь дело с напуганными людьми.

Паван говорил, Сури кивала. Или отвечала — коротко, осторожно. С каждым новым вопросом ей казалось, что следующий ответ получится лучше предыдущего. Он все не получался.

Она работает в Комитете по выработке объяснений для магглов. Сури искренне полагала, что больше тут добавить нечего — это действительно именно то, чем она занимается в Министерстве.

Она из Индии. Не она сама. Или, точнее, не только из Индии.

Стоило ей попытаться объяснить что-то подробнее, как слова начинали мешать друг другу. Одно предложение обгоняло следующее. Мысли, обычно выстроенные в аккуратные ряды, внезапно толпились у выхода одновременно.
Обычно она отвечала четко, как будто сухие горошины сыпались в миску.

Нет.
Да.
Индия.
Суррей.

Чай, который Сури приняла из рук Павана, был слаще и сварен немного иначе, чем это было принято в её семье. Ей это понравилось. Павану она этого не сказала.
Как не сказала и спасибо.
Обнаружив это, Сури нагревшимися щеками ощутила новый приступ неловкости. Паван Патил, впрочем, выглядел человеком, которого подобные вещи совершенно не тревожили. Он, похоже, не считал молчание хоть сколько-нибудь весомым недостатком разговора.

Сури впервые в жизни проводила ночь не в своей постели. Застёгнутая до самого подбородка. На пронизывающем ветру. В Кардиффе.
Когда она сидела на диване в тёплой гостиной, всё представлялось значительно проще. Пожиратели должны были появляться и исчезать — шумные, самоуверенные, заметные издалека, словно участники какой-нибудь ярмарочной процессии. Утро, соответственно, тоже должно было наступить быстро.

Вместо этого вокруг были холод, дождь и дом, который несколько часов подряд с поразительным упорством ничего не делал.
Она бы ни за что не призналась Павану Патилу, даже если бы он спросил об этом своей невозможной дружелюбной улыбкой — потому, что это было слишком по-детски, и потому, что Паван, кажется, чувствовал себя совершенно комфортно. Будто проводить ночь под дождём в темном переулке было естественным продолжением его рабочего дня.

Единственная пометка в её блокноте выделялась единственно своим одиночеством. Какое безумие — сидеть вот так.
Сури вздохнула чуть громче, чем собиралась. Ей показалось, что Паван поймал ее настроение с чуткостью радиоприемника.

— Почему вы присоединились к ордену?

Вопрос так внезапно отразил её собственные мысли, что Сури резко повернула голову, чтобы взглянуть на Павана.
Он по-прежнему смотрел на дом напротив.
Не на неё.
Это почему-то сделало вопрос менее опасным. Ей тоже можно было не смотреть в его сторону. Они, в конце концов, действительно пришли смотреть на дом — и Сури могла разговаривать с домом, у которого не было ничего, что бы её отвлекало.

Её родители всегда говорили, что отвечать на серьезные вопросы слишком быстро невежливо. Хороший ответ должен был хотя бы ненадолго задержаться в голове, прежде чем выйти наружу.
Сури не была уверена, что такой ответ у неё вообще есть.

— Потому что мне предложили, — сказала она наконец. Это прозвучало точно так, как она ожидала: глупо.
— Нет, не так.
Паван всё еще смотрел на дом. Сури проверила украдкой и натянула рукава мантии на замерзшие пальцы.

— Я слишком много видела. Когда работаешь в Министерстве... в моем Комитете, некоторые вещи просто невозможно не видеть. Я не делаю ничего противозаконного, разумеется, — внезапно добавила она, наставляя на Павана указательный палец, словно предупреждая возможные возражения заранее.

Ей показалось, что он снова улыбался, но она предпочла не проверять.

— Те отчеты, которые я пишу, и объяснения, которые придумываю. Когда видишь произошедшее до того, как его превратят в официальную версию событий...
Несколько секунд она наблюдала за пустым окном второго этажа.
— Словом, мне казалось, что если я уже всё это вижу, то должна делать хоть что-то. Хотя бы иногда.
Сури выдохнула облачко пара.
— Иногда я предупреждала знакомых из магглорождённых семей раньше Министерства. Иногда пыталась сделать новую версию событий чуть ближе к тому, что произошло на самом деле. Мерлин, чего там только не происходило.

Только договорив, она поняла, сколько сказала. Куда больше, чем следовало. И куда больше, чем хотела бы. И уж точно куда больше, чем когда-либо кому-либо рассказывала.
Обычно людям приходилось провести рядом с ней значительно больше времени, прежде чем Сури начинала рассказывать о себе подобные вещи. Ей казалось, что кое-что из этого выглядело попросту комично.

Паван Патил не смеялся. Она почему-то отметила это про себя.

В верхнем окне вдруг снова мелькнул свет. Сури выпрямилась мгновенно, подаваясь вперед всем телом раньше, чем успела об этом подумать. Внутри вспыхнуло почти облегчение. Наконец-то. Хоть что-то. Зажегшийся в ней внезапно азарт требовал действовать. Проверить. Подойти ближе.
Она, должно быть, слишком долго просидела на одном месте. Или просто была гораздо хуже в пассивном наблюдении, чем сама себя уверяла.

Сури заставила себя остаться на месте. Неловко дёрнула рукой, будто пытаясь скрыть собственный порыв, и спрятала внезапное смущение за кашлем.
Наблюдение. Никаких действий. Муди повторил это не меньше четырёх раз.

— Это невыносимо, — произнесла Сури раньше, чем решила говорить вслух.
Она помолчала еще немного. В верхнем окне снова погас свет. Она открыла сумку, лежавшую тут же, под боком, разломала плитку шоколада надвое и молча протянула половину Павану.

— Значит, у вас есть сестра.
Это прозвучало скорее как констатация факта. Сури помолчала.
— У меня тоже. Она только недавно закончила Хогвартс. Я бы ни за что не хотела видеть её в Ордене.

Сури повернула голову к Павану. Ей казалось, она уже увидела достаточно того, чем был её напарник по заданию. Кровь на лице. Усталость. Руки, которые постоянно находились в движении.

Но теперь взгляд задержался дольше.
Прямой нос. Тёмные глаза. Спокойное выражение лица.
Наверняка у Павана Патила тоже были люди, которые хотели бы видеть его где угодно, только не здесь.

Сури задумчиво повертела в пальцах длинную золотую сережку, которую невесть зачем вдела в ухо перед выходом из дома — уже, казалось, много лет назад. Хотелось добавить что-то еще, но она уже решительно отворачивалась к дому.

0

7

шоколад на холоде почти не имел вкуса, и всё-таки это был лучший кусочек сладкого, что достался павану патилу за очень долгое время. он не стал об этом говорить.

иные вещи теряют смысл, если их называть вслух.

— я не стану делать вид, что не понимаю, о чём вы, — сказал паван наконец, всё так же глядя на дом перед собой. — у целителей с законом тоже... скажем так, непростые отношения. в военное время так особенно.

он помолчал, прикидывая, насколько далеко может зайти с душевными откровениями.

если по чести, паван был сури должен как минимум две правды; иначе после всего, что она сейчас выложила в этот мокрый переулок, было бы попросту несправедливо.

— когда пациент попадает мне на стол, я не спрашиваю его фамилию. не спрашиваю ни статуса крови, ни каких политических взглядов он или она придерживается. это всё перестаёт что-либо значить, когда человек корчится перед тобой от боли или истекает кровью. в отчёты для муди я не вношу и половины своих пациентов. знаете почему?

паван позволил себе короткую паузу; впервые за всю ночь он поймал её взгляд — прямой, тёмный, внимательный — и тут же отвёл свой обратно к дому, словно сказанному было легче существовать, пока на него не смотрят.

— потому что если буду, другую половину придут добивать прямо там, на больничной койке.

он усмехнулся уголком рта, без тени веселья.

— в позапрошлом месяце ко мне привезли мальчишку. с виду лет семнадцать лет, только-только видимо закончил хогвартс, метка пожирателя на предплечье была ещё свежевыжженной. а ещё у него были такие раны, каких даже я в своей практике редко вижу. следы непростительных и куча всего ещё. я заштопал его, как сумел. потом пришли его родители. отец явился с такой же меткой. — паван повёл плечом, кривя губы. — я не написал об этом ни строчки. и до сих пор не знаю, спас ли я кого-то в тот вечер или просто прибавил ордену хлопот на будущее.

он не повернулся к сури, и на этот раз вовсе не оттого, что боялся её смутить.
в этот раз смущался он сам.

паван и сам не знал, зачем сказал это вслух; такие вещи он доверял всего двоим людям на свете — эдгару боунсу и вейну руквуду — и оба знали его большую половину его жизни.

сейчас эти исповеди слушала почти незнакомая девушка, которая вот-вот присоединилась к ордену феникса. он знал её всего несколько часов.
и всё же что-то подсказывало павану, что сури мамдани его непременно поймёт. и, может статься, даже не осудит.
можно списать это на врачебную проницательность.
или халатность.

время от времени паван чувствовал, как сури украдкой косится на него: недоверчиво, словно силясь понять, отчего он сидит и откровенничает с ней так, будто проводить ранние утра в ледяных переулках с незнакомками входит в его прямые обязанности. отчасти так и было. неприхотливое тело давно научилось устраиваться там, где застанет: на жёстком табурете в пабе родителей, на полу ординаторской, в щели между двух заброшенных стен где-нибудь в уэльсе. паван мог бы ей это объяснить, но объяснение вышло бы жалостливее, чем правда, а правда была куда более прозаичной.

а вот как это все ощущается для сури мамдани?
не жалеет ли она, что согласилась на это задание?
что отправилась сюда с паваном патилом?
что вообще вступила в орден?

почему-то эти вопросы волновали павана сильнее, чем мелькающий в доме напротив свет. он даже забыл сделать новую пометку об этом и спохватился, только когда к нему потянулась сури.

это, пожалуй, тоже стоило упустить в отчёте для аластора муди.

— как по мне, не так уж и невыносимо, — паван тихо рассмеялся в ответ на её забавное возмущение. — пожалуй, для меня это одно из самых приятных заданий за очень долгое время.

он понял, что именно сказал, лишь минутой позже, и почувствовал, как кровь некстати приливает к щекам.

для серьёзности вида паван прокашлялся. поспешно, чуть громче нужного, и тут же добавил:

— у вас, к слову, выходит лучше, чем вам кажется. выжидать, наблюдать — это целое искусство. в ордене оно оттачивается до мастерского уровня.

в этом сером свете сури мамдани было видно иначе, чем в тёплой гостиной накануне. выбившаяся из причёски прядь липла к щеке, и сури то и дело сдувала её, не желая вынимать руки из тепла кружки, пока пар лениво оседал на ресницах. почему-то именно эта мелочь — наряду с упрямой доблестью мёрзнуть с достоинством — заставляла павана то и дело напоминать себе не улыбаться до ушей.

— мы с паллави погодки, — сказал он, чтобы чем-то занять предательски потеплевший голос. — но она убеждена, что старше и умнее меня лет на десять, хотя родилась на год позже.

в детстве именно паван отпаивал её зельями от кашля собственного приготовления и тайком от матери подкладывал сестре лишние шарики ладду, когда паллави наказывали и оставляли без сладкого за очередные споры и выходки.
она никогда об этом не догадывалась.
так лучше для того, кто выполняет роль более старшего и умного ребенка.

— я был бы только за, вступи паллави в орден, с её-то характером. да вот беда: её не интересует ничего, кроме редких магических существ и ж... — он чуть не сказал «женщин», но осёкся, не зная, как сури к такому отнесётся, и аккуратно свернул сказанное, — ...и её собственной личной жизни. а если спросить мою мать, сколько у неё детей, она ответит, что трое. мы с паллави. и вейн руквуд. вы ведь его помните, я представлял его вам в ордене? иногда мне кажется, что битву за звание любимого ребёнка мы с сестрой вчистую проиграли ему.

дождь к этому часу выдохся вовсе. дом напротив серел всё такой же глухой, всё так же с поразительным упорством не делающий ровным счётом ничего.

— думаю, днём здесь будет скучно до тошноты. так что давайте эту смену беру я, — сказал он. — а вы поспите, мисс мамдани. — и, прежде чем она успела ощетиниться, добавил её же словами, ровно тем тоном, каким их несколько часов назад она сказала ему, — соглашаться вы, разумеется, не обязаны, но по…

договорить он не успел.

через дорогу скрипнула дверь.

паван осёкся на полуслове.

в доме, который целую ночь с упорством покойника не подавал признаков жизни, отворилась дверь, и на крыльцо, кутаясь в плащ, шагнула фигура, высокая и неспешная.

на миг паван успел подумать, что человек просто уйдёт прочь, в редеющую серость утра, и этот день пройдёт так же скучно, как тянулась предшествующая ночь.

неизвестный не ушёл прочь.

постоял, оглядывая пустую улицу так, как оглядывают её те, кому есть что прятать, и двинулся через дорогу — прямо по направлению к ним.

рука павана нашла ладонь сури раньше, чем голова успела сложить план. лёгкое пожатие вышло как знак замереть на месте.

дезиллюминация держала их, пока они не шевелились, но в трёх шагах от человека, у которого, вероятно, глаз на чары намётан, любые защитные заклинания будут казаться не толще паутины.

паван медленно, очень медленно потянул сури глубже в тень, спиной к холодной стене, чувствуя, как у неё деревенеют от напряжения пальцы.

шаги приближались.

влажный гравий хрустел всё ближе, ближе, и вдруг стих в нескольких метрах от них.

фигура остановилась у самого входа в переулок. так близко, что паван услышал чужой вздох и почувствовал кислый запах дешёвого табака. человек повёл головой: медленно, принюхиваясь к влажному воздуху, будто пытался учуять в нём что-то лишнее.

0

8

Она сама не поняла, что удивило и смутило её сильнее: сама история или откровенность, с которой Паван доверился ей. Второе.
Всё-таки людей, которых война заставляла выбирать между правильным и необходимым, она встречала каждый день — пусть в большинстве своём и в отчётах.

Сури молча вертела в руках шоколад, который ей не особенно хотелось есть. Отвлекающий манёвр, чтобы дать себе несколько минут на раздумье: что ещё Паван Патил добавит к своему портрету, сложеннему из разрозненных кусочков, которые Сури зачем-то собирала вместе и перебирала по одному, словно свои браслеты на запястье.

Человек, который устаёт ровно настолько, чтобы не стереть кровь с лица после дежурства — но не настолько, чтобы пропустить собрание Ордена.
Человек, чувствующий себя одинаково комфортно в кресле у камина в чужом доме и зажатым между остатками стен под пронизывающим ветром.
Человек, который лечит, даже не спрашивая, кому требуется помощь — просто по той причине, что эта помощь требуется, и он не может отказать.

Сури заставила себя откусить немного шоколада. Паван и его теплый чай совершено точно выигрывали с ней в планировании провианта для многодневного наблюдения.
Одно из самых приятных заданий за долгое время.

Она немедленно закашлялась, пытаясь справиться с вставшим поперёк горла шоколадом как можно скорее, чтобы не выдать ни их обоих, ни себя одну. Паван наверняка не имел в виду того, о чём она подумала. Сури взвесила все возможные толкования и твёрдо решила, что не станет на него смотреть. Возможно, даже отвечать. Возможно, промолчит до самого конца дежурства, если это поможет справиться со смущением, уже добравшимся до щёк.
Паван тоже кашлянул.
И Сури вдруг почувствовала, как против воли улыбается.
— Спасибо.
Она собиралась остановиться на этом достаточно весомом слове, но всё равно добавила:
— Я тоже не жалею, что пришла.

Сури слушала всё, что Паван говорил, с искренним интересом — и с немалым облегчением обнаружила, что кто-то другой, а не она сама, уводит разговор от неловкости. Впрочем, достанься эта доля ей, им пришлось бы сидеть в молчании до утра. Она поймала себя на том, что отвечает ему куда чаще, чем обычно отвечала почти незнакомым людям.

— Похоже, младшие сестры везде одинаковые, — заключила она, фыркая в чашку. Почему-то Сури совсем не составляло труда представить Паллави Патил — решительной, не слушающей родных, у которых наверняка нашлось бы мнение о том, как следует себя вести и как именно нужно проживать жизнь. И похожей на брата; даже замечание про её характер Сури встретила легким пожатием плеч, словно еще не закрыла для себя дискуссию о том, какой характер был у самого Павана.

— Рия решила идти на стажировку в Мунго... Если вы работаете со стажерами, я желаю вам удачи. И терпения. Очень много терпения. Хотя я всё ещеё не до конца уверена, что они не скажут то же самое о вас, — она быстро улыбнулась и почти собралась сказать, что, во-первых, это прозвучало подозрительно знакомо, и во-вторых, разумеется, она не будет спать, потому что и так не заснет на таком холоде и в таком месте, и не стоило даже стараться, и...

Сури замерла, не отнимая руки у Павана, и неслышно передвинулась назад, следуя его движениям с пугающей её саму точностью. Первым желанием было выхватить палочку. Вторым — обернуться к Павану.
Она не сделала ни того, ни другого.
Пальцы в его ладони напряглись, но остались неподвижны.

Ей хотелось, чтобы дежурство перестало быть скучным — и она совершенно негероически, каждой клеткой своего тела сожалела об этом желании. Сури почувствовала, как страх сковывает ее с ног до головы. Не страх человека, приближавшегося к их укрытию. Страх выдать себя и Павана. Страх не успеть достать палочку — она не могла шевельнуться, всё ещё сжимая в одной руке шоколад, а в другой — чужую ладонь. Чужой силуэт стоял так близко, что Сури видела капли дождя на краю его плаща.
Человек остановился у стены совсем рядом, провёл по ней палочкой. Кирпичи задвигались, словно потревоженные гусеницы. Капюшон плаща откинулся, и Сури понадобилась вся её сдержанность, чтобы не ойкнуть.
Всё произошло быстро. В нишу опустился свёрток, кирпичи встали на место. Человек двинулся обратно к дому и трансгрессировал, скрывшись за изгородью.

— Я знаю его, — Сури выдохнула так шумно, что, случись это пару минут назад, они оба скорее всего были бы мертвы — или ещё хуже.
— Он работает в Министерстве. Контроль за магическими существами. Кажется, Макнейр.

Они просидели до рассвета молча. Сури не разжимала руку так долго, что заметила это только когда пальцы начали неметь — она немеделенно смутилась и притворилась, что заснула.

В следующие два дня не произошло ровным счетом ничего — кроме того, что Сури попросила перестать называть её мисс Мамдани, словно они сидели в министерском кабинете. Сверток остался в кирпичной кладке — никто не пришел за ним, а выходить из укрытия и пытаться взломать оханные чары, о которых никто из них не знал ровным счетом ничего, было самоубийством. К тому же — не их заданием.
Муди как будто бы был немного недоволен их усилиями — но Сури достаточно быстро разъяснили, что он вообще редко бывал доволен.

Оказалось, что Орден Феникса не мог похвастаться частотой встреч клуба ворожбы, в который Сури ходила в Хогвартсе. Собрания случались настолько редко, что временами ей приходило в голову — не в этом ли кроется одна из причин столь удручающе затянувшейся войны. Впрочем, подобные мысли она благоразумно оставляла при себе.

За прошедшие недели они с Паваном успели пересечься ещё несколько раз — на собраниях, за чашкой чая после них, однажды даже на коротком поручении для Ордена. Достаточно, чтобы исчезла необходимость каждый раз заново начинать разговор.

К третьему или четвёртому собранию Сури поймала себя на том, что перестала удивляться одному и тому же обстоятельству. Стоило ей появиться в штабе — и где-то неподалёку неизменно обнаруживался Паван. Если она приходила раньше всех, он, как правило, просыпался в кресле, услышав шаги. Если опаздывала, почему-то именно он первым попадался ей навстречу, едва она выходила из камина. Это перестало казаться совпадением настолько давно, что она уже не пыталась решить, было ли оно им вообще.

В один из таких поздних дней Сури почти выпрыгнула из камина, нахмуренная и раздраженная сверх меры. Мало того, что она практически опоздала. До начала собрания оставалось всего три минуты, а для Сури это ничем не отличалось от полноценного опоздания. Мало того. Но хуже всего было вовсе не это.

Как и почти всегда, Паван уже был здесь. Он мгновенно отвлёкся от разговора, заметил её и привычным жестом поднял руку в приветствии. Сури успела только коротко кивнуть в ответ и почти рухнула на ближайший стул.

Собрание подошло к концу, не оставив почти никакого послевкусия. На сегодня обошлось без разрывающих сердце смертей — первый раз. Люди постепенно разбивались на небольшие группы, кто-то говорил о собрании, кто-то — о работе, и Сури воспользовалась этим коротким беспорядком, чтобы незаметно направиться к выходу.

Паван догнал её почти у двери, и Сури запнулась на первом же заданном им вопросе. Избегать разговора сейчас было бы глупо; рассказывать — ещё хуже. Она постаралась выдержать его взгляд, но всё-таки дрогнула и на мгновение посмотрела поверх его плеча. Из дальнего угла комнаты за ними наблюдали три пары глаз.
Все трое немедленно отвернулись, стоило Сури их заметить.
Несколько секунд она молча буравила взглядом уже совершенно ни в чём не заинтересованных Вейна, Майкла и Эдгара.

— Твои друзья, кажется, думают, что я могу тебя укусить, — заметила Сури, выигрывая этим нелепым наблюдением несколько секунд. — Мне немного неловко говорить о том, что произошло. Но скрывать свои мысли я никогда особенно не умела. Я знала, что это будет заметно. Видишь? — она коротко коснулась пальцами собственного лица. — Если уж кто-то и поймёт, почему я сегодня выгляжу именно так, то, вероятно, это будешь ты.
Она ненадолго замолчала, машинально рассматривая ногти.

По правде говоря, ей совершенно не хотелось, чтобы Паван Патил её понимал. Потому что для этого ему пришлось бы однажды оказаться... в похожей ситуации. И Сури почему-то совсем не хотелось представлять, что почувствует она сама, если это когда-нибудь случится.

— Мои родители решили помочь мне выйти замуж, — это прозвучало так, как должно было прозвучать: уважительно и вместе с тем безысходно.
— Как будто я просила, — едва слышно добавила Сури, скорее себе, чем Павану.
Она вздохнула и подняла глаза.
— Целитель. Разумеется, целитель. Это было слишком предсказуемо, родители могли бы и не называть его профессию, я бы могла догадаться. Понятия не имею, кто он.

0

9

всё по-настоящему важное в жизни павана патила всегда происходило без спроса и без объявления. так пришёл мунго, так пришёл орден, так однажды пришла и война, не оставив ему выбора остаться равнодушным.

так появилась сури мамдани.

паван сам не заметил, как стал словно её второй тенью; только тень эта падала не от него, а тянулась к ней. стоило сури появиться в обозреваемом радиусе, и паван уже в следующие секунды обнаруживал себя где-то рядом: у того же стола, в той же очереди за чаем, на краю разговора, который вроде бы его и не касался напрямую, но каким-то волшебным образом он вдруг становился его частью.

он не выбирал этого.

в последнее время он вообще мало что выбирал: тело решало за него инстинктивно; обычно так происходило в операционной, где руки торопились сшивать, вправлять и сращивать быстрее, чем голова успевала все обдумать и испугаться.
теперь тело павана патила само указывало, в какую сторону комнаты смотреть и где оказываться.

это уже начало становиться заметно. неделей ранее эдгар боунс, не слишком утруждаясь понизить голос, обронил вейну руквуду что-то про «павана мамдани», и оба засмеялись так громко, что сестра эдгара шикнула на них через всю гостиную. паван сделал вид, что не услышал издевки друзей: опустил глаза, принявшись изучать узоры на ковре с внезапным интересом.
сури, к счастью, кажется, тоже не заметила ничего; или заметила, но не подавала виду; или павану было просто удобнее надеяться на то, что перед ней можно было не так сильно краснеть.

наваждение по имени сури мамдани стало пробираться из ордена феникса в другие части его жизни.

всё началось с мелочей.
однажды паван поймал себя на том, что выводит в карте пациента вместо «аберкромби» — «мамдани». старшая целительница уже смотрела на него поверх очков, и пришлось изображать, что это всего лишь описка, а не симптом чего-то более серьёзного.
в другой раз он едва не перепутал флаконы: потянулся за успокоительным настоем, а в руке оказалась сонная вытяжка, которой хватило бы, чтобы пациент не проснулся до следующей недели, и всё потому, что он вдруг замечтался о том, как сури сдувает прядь со щеки, не вынимая рук из тепла чашки, там, на ветреной улице в кардиффе.

тогда паван сказал себе, что так больше нельзя.
взрослому мужчине, опытному колдомедику, целителю мунго и, прости мерлин, члену ордена феникса, пора перестать вести себя как влюблённый третьекурсник и наконец что-нибудь сделать.
произнести вслух то, что и так уже написано у него на лице.
позвать сури на ужин — всего-то. вряд ли это тяжелее, чем сшивать разорванные под проклятьями конечности.

смелость паван собирал три собрания подряд и терял за одну минуту до того, как встретиться с сури взглядом.

после нескольких недель хождения вокруг да около он всё-таки поймал её у самого выхода, когда орден привычно рассыпался на кучки и в этой суете можно было позволить себе обменяться с сури несколькими ненавязчивыми фразами. он уже открыл рот со своим тщательно отрепетированным, до оскомины простым вопросом о том, что сури делает следующим вечером, и успел увидеть, как она запнулась, как дрогнула и посмотрела куда-то поверх его плеча, туда, где трое взрослых идиотов по имени вейн, майкл и эдгар с деланым усердием изучали стену. он уже откашлялся, набрал воздуха в лёгкие, но не успел: сури сказала, что родители решили помочь ей выйти замуж.

паван считал, что очень хорошо умеет сохранять спокойствие.
сколько раз ему приходилось сообщать людям худшее ровным, тёплым голосом, не выдав ни морщинкой, что внутри всё обрывается вместе с ними.
он гордился этим умением. считал его чуть ли не главным, что в нём есть.

он улыбнулся.
слышал собственный голос словно из соседней комнаты; тот говорил всё правильное, всё, что полагается говорить в таких случаях: что он рад за неё, что желает ей только самого лучшего, что это чудесно. слова выходили гладкие и пустые, как отполированные камни. из-под ног будто убрали половицы, а он и забыл, что стоит на них всем весом. уже через минуту паван, не дав сури толком ответить, сослался на раннюю смену, которой не было, и ушёл к камину быстрее, чем позволяли приличия и чем позволяло достоинство.

зелёное пламя он встретил почти с благодарностью.
в нём хотя бы не нужно было улыбаться.

дни после этого слиплись в один долгий серый ком, и паван не взялся бы сказать, сколько их было.
по утрам он поднимал себя с постели так, будто поднимал не себя, а чужое, тяжёлое, наспех сшитое тело.
доходил до мунго. делал, что должен был: руки, спасибо им, работали и без него, по памяти.
возвращался. ложился спать. потолок своей комнаты он за эти дни выучил лучше, чем любой трактат по колдомедицине: каждую трещину, каждое пятно сырости, каждую тень, которую фонарь за окном гонял по нему всю ночь.

он честно старался не раскисать хотя бы при друзьях.
не вышло и это, как не выходило почти ничего в те дни.

одним вечером в гостиной руквудов вейн нашёл павана глядящим в потолок и причитающим о том, насколько же он глуп, раз умудрился потерять то, чего у него никогда и не было. офелия сидела с ним рядом, подливала ему чай, который он не пил, говорила что-то доброе и бестолковое, мол, всё ещё уладится.
вейн, с присущим ему изяществом, посоветовал напиться. паван отказался. вейн повторил предложение. паван отказался снова, но уже заметно менее уверенно.

дома было не легче.
домашние вообще в те дни будто сговорившись находили у павана самые болезненные места, чтоб в них уколоть.

за ужином он сидел над тарелкой брияни с шафраном и жареным луком. в детстве запах материнской стряпни вытаскивал его из любой хандры, как за шиворот, а теперь он просто сидел над остывающим рисом, и в горло не лез ни единый кусок.
чаритра патил наблюдала за этим ровно столько, сколько позволяла ей выдержка индийской матери — то есть примерно пару минут — а потом всплеснула руками и запричитала, что паван и так тощий, как бродячий пёс, что налетит ветер посильнее, и ищи потом сына по всему лондону.

она толкнула локтем в бок мужа, и партхив патил, будто опомнившись, тут же добавил, что павану нужно есть непременно, силы беречь, ведь завтра обряд помолвки.

паван медленно поднял голову.

— чьей помолвки? — спросил он.

— твоей, бета, чьей же ещё. — чаритра закатила глаза так, будто паван уточнил, с какой стороны всходит солнце. — в твоём возрасте мы с отцом уже собирали вас с паллави в хогвартс, а ты всё ходишь. поэтому мы с отцом нашли тебе невесту. славная девушка из хорошей семьи, работает в министерстве. красивая. — она чуть сощурилась, накладывая павану на тарелку большую ложку чана масала. — худенькая только, как и ты. ну ничего. откормим обоих разом.

паван поднял удивлённые глаза с тарелки перед собой на мать.

— а почему, — спросил он очень осторожно, будто ступая по тонкому льду и уже заранее предчувствуя ответ чаритры патил, — я не в курсе?

— а тебе и незачем быть в курсе, — отрезала чаритра с не знающей возражения уверенностью, с какой она переженила уже половину многотысячной индийской диаспоры магической британии. она вовсе не собиралась отчитываться перед женихом в таких пустяках. — твоё дело — хорошо выглядеть и не сутулиться. и доесть свой ужин, в конце концов.

партхив патил, всё это время согласно кивавший после каждого слова супруги, добродушно уронил куда-то в пространство, что мамдани — семья приличная, хоть и со своими причудами, и что породниться с ними давно стоило.

— мамдани? — переспросил паван.

ложка в его руке дрогнула так, что брияни чудом не оказался на полу.

— ты что, оглох? — паллави патил, всё это время увлечённо склонявшаяся над миской с масала-досой, раздражённо выдохнула, подняв голову. — баба же сказал. сури мамдани.

серый ком в груди, давивший на него всю неделю, вдруг пошёл трещинами.

ту ночь паван почти не спал, но уже совсем по другой причине, чем все предыдущие.

вейна он поднял ни свет ни заря: ввалился к нему, не дав толком проснуться, и, глотая и обгоняя собственные слова, принялся объяснять: нужно прямо сейчас же надевать традиционную одежду маратхи, бросить всё, какие бы ни были планы, и ехать с ним и родителями в суррей, потому что по обычаю в дом невесты жених приходит не один, а с братом или с ближайшим другом.
вейн выслушал этот сбивчивый поток, оглядел всклокоченного, бледного и впервые за неделю наконец-то живого павана и сказал только одно:

— дай хоть штаны надену.

на пороге дома мамдани павану пришлось дважды убедить самого себя, что всё сейчас и вправду происходит с ним, и что это не очередная выдумка измученной бессонницей головы.
в холле пахло кардамоном и чем-то цветочным, до боли знакомым, что он впервые уловил на мокрой улице в кардиффе и с тех пор так и не сумел выпустить из головы.

патилы уже радостно обменивались приветствиями с мистером и миссис мамдани; вейн за плечом пробормотал что-то ободряющее, и паван впервые в жизни не нашёл сил ему ответить.

кажется, прошла всего минута — или вечность? — прежде чем в комнату вошла сури.

паван явно громко ахнул.

золото на запястьях, золото на шее и в ушах.
тёмно-красное сари, расшитое так, что в утреннем свете по ткани будто тёк живой огонь.

паван патил забыл все слова, какие знал на свете.
на английском.
на хинди. на маратхи.
все до единого.

0

10

Самое дурное было в том, что Паван Патил ответил на что-то совершенно другое, прежде чем наскоро попрощаться и исчезнуть в камине. Сури еще немного постояла у двери, делая маленькие шаги то в одну, то в другую сторону, когда нужно было дать кому-нибудь пройти. Достаточно, чтобы увидеть, как друзья Павана исчезают в том же камине с совершенно одинаковыми, недоумевающими выражениями лиц.

Возможно, он и им сказал что-то невпопад.
Возможно, Паван Патил получил какую-то травму головы в своей дурацкой больнице и по своему обыкновению ничего на этот счет не предпринял.
Возможно, ему просто нужен был надежный и быстрый предлог для того, чтобы закончить разговор и сбежать.

Что угодно было лучше, чем рассматривать невероятный в своей нелогичности ответ. Поздравления, которые были бы к месту на свадьбе, а не к сообщению о том, что её индийские родители повели себя ровно так, как ведут себя все индийские родители.

Сури, разумеется, не была довольна их действиями — но ведь вовсе не потому, что уже представляла, как ей приходится обмениваться цветочными гирляндами с полузнакомым человеком. Если бы Паван Патил задержался хотя бы на полминуты, он мог бы узнать, что её раздражало и расстраивало только то, что придется из уважения к родителям потратить какое-нибудь утро на то, чтобы выбрать сари, надеть тяжелые украшения, улыбаться незнакомцам и затем сообщить одному из них, что всё это — сари, золото и сияющие родители, — происходит исключительно потому, что никто, кроме Сури, в этой семье не мог признать самого важного.
Выходить замуж только потому, что кто-то захотел погулять на свадьбе, она не собирается.

Когда Сури вышла за порог, чтобы трансгрессировать домой, она уже почти что хотела, чтобы Паван Патил попал в точно такую же ситуацию. Она бы с удовольствием вернула ему его собственные поздравления.

Всю неделю от неё буквально отмахивались. Нет, она не знает этого молодого человека. Да, отец шапочно знаком с ним по работе, но, конечно же, договаривался с его родителями, без всяких английских штучек. Нет, они не скажут имя. Да, они понимают, что, стоит его назвать, Сури закончила бы всё, даже не дав молодому человеку шанса.
— Мы просто попьем чай и вы поговорите, — не изменяясь в лице, подчеркивала мама.
— Вы просто попьете чай, а говорить, думаю, будем мы, — корректировал отец, приосаниваясь и допивая свой абсолютно английский чай, за который его наверняка отчитал бы его собственный отец.
Сури решала про себя, что не притронется к чаю, а говорить будет сама за себя — достаточно уважительно, чтобы никто не мог поставить ей этого в вину, и достаточно твердо, чтобы не давать лишних надежд.

Паван Патил, разумеется, не был виноват ни в чем из происходящего. Разумеется.
И все равно Сури засыпала, отчитывая его в своей голове — то ли за то, что он в своих нелепых поздравлениях встал на сторону ее родителей, то ли за то, что умудрился не услышать ни слова из того, что она сказала.

— Ты могла бы войти и принести чай, когда мама даст знак, — осторожно предложил её отец, когда они завтракали перед приемом гостей.
— Думаю, они понимают, что я не работаю в «Дырявом Котле» и не разношу напитки, — отрезала Сури куда резче, чем собиралась. Её младшая сестра поперхнулась тостом и отбыла на свою целительскую практику куда быстрее, чем в любой другой день.

По крайней мере, одежду она выбрала сама. Было бы совершенно невыносимо позволить наряжать себя, как куклу.
И когда спуститься к дверям гостиной, тоже решила сама — но подождала, пока мама не открыла дверь. С закрытыми глазами, убеждая себя не оскорблять незнакомых людей прямо с порога своим невыносимым выражением лица, сжав губы в тонкую линию — и всё-таки.
Когда дверь открылась, Сури окутал сладковатый запах чайных специй, и незнакомый, тяжелый аромат духов, которые не использовал никто в её семье, и приглушенные разговоры, не останавливающиеся ни на секунду, как будто избегание тишины было одним из обязательных условий подобных встреч.
Её план был очень простым.
Выдержать чай.
Вежливо сообщить о своем решении человеку, которого прочили в женихи, когда им предоставят возможность поговорить наедине.
Повторить то, что она скажет, перед его родителями после.
Это было не особенно сложно.
Сури привычно дернула плечом, собираясь перекинуть тяжелую косу через плечо, только чтобы вспомнить, что волосы убраны в гладкий пучок. Единственный компромисс, на который она позволила пойти — и ни единого золотого украшения в прическе, только несколько цветов жамина. Рия помогла ей вплести их так, чтобы ни один не выпал, комментируя, что они очень легко достаются из пучка, чтобы поднести к носу, если от жениха будет неприятно пахнуть.

Первый шаг она сделала, не открывая глаз.
Это было невероятно глупо, но Сури узнала этот голос по первому же, совершенно неуместному здесь звуку — и так быстро, что сама этого испугалась.
Она изумленно приоткрыла рот, почти выговаривая имя.

Большой серебряный поднос с выбитым по краю узором стоял посреди стола, семь стаканов с масала-чаем и россыпь крошечных сладостей. Сури смотрела куда-то между ними, направив все неверие, раздражение, восторг, облегчение, снова раздражение и огромное, чудовищное непонимание происходящего на то, чтобы отмечать про себя: ни единой канареечной помадки из "Сладкого королевства", которые не переживали в ее семье дольше двух вечером, на подносе не было.
И еще: всё это выглядело ужасно тяжелым. Некоторые традиции словно бы были направлены на то, чтобы сделать жизнь невесты в разы сложнее. Поднос поставили на стол заранее, левитируя его с кухни со всей осторожностью — и, кажется, никто из гостей не выглядел ни обиженным, ни разочарованным тем, что потенциальная невеста оказалась не слишком услужливой.
Возможно, Паван имел какие-то мысли на этот счет. Сури с раздражением отметила, что понятия не имеет, о чем он действительно думает.
Она почти ни разу не посмотрела на него с той минуты, когда их усадили рядом, и видела только кремовый шелк — краем глаза, когда неосторожно поворачивала голову, чтобы тут же отвернуться.

— Хорошо бы детям обменяться хоть словом, прежде чем мы перейдем к обряду помолвки, — довольной скороговоркой сообщила миссис Патил. Она даже понравилась Сури: что-то в её неприкрытой сердечности напоминало ей бабушку Чаттияр, а это всегда было достаточной рекомендацией в её глазах. И тем не менее.
Сури медленно, точно ища коварную ошибку там, где её быть не могло, перевела взгляд на лица своих родителей. Мама подняла брови. Отцу как будто бы было немного неловко. Вот как.

Попить чай — и немного поговорить.

Патилы действительно приехали для того, чтобы немного поговорить — и после небольшого разговора закрепить помолвку, не теряя времени даром.
Она так же медленно повернула голову вправо, где, изо всех сил сохраняя ничтожные дюймы пустого пространства между ними, сидел Паван. Лицо было таким же спокойным, как и всегда, словно они сидели в очередной случайной гостиной на собрании Ордена, и он в любую секунду мог пошутить о чем-то в своей невыносимо серьезной манере. Сури смеялась над этими шутками больше, чем собиралась признавать, но сейчас у Павана Патила не было ни единого шанса. Тем более потому, что при всем своем спокойствии он выглядел невыносимо, отвратительно довольным.

Сури поднялась первой, бездумно разглаживая темно-красную ткань сари. Пальцы поймали один из изгибов вышитой золотой вязи. Разумеется, она не нервничала. Но ничего особенно приятного им сейчас не предстояло. Нужно было поговорить: вдвоем, в комнате сразу за гостиной, где кто-то из семьи обычно устраивался на небольшом диване, закинув ноги на спинку, когда хотелось остаться одному.
Можно было обменяться ничего не значащими фразами и выйти с одной, которая значение имела: Сури не собиралась выходить замуж, ее родители не собирались выдавать ее замуж непременно сегодняшним днем, мистер и миссис Патил очень любезны, но, к сожалению, ничего не получится.
Можно.
Но список вопросов, на которые Павану Патилу необходимо было ответить как можно скорее, рос с каждой минутой.
Итак, для начала: он знал о помолвке? Если знал, то не сказать, с кем именно договорились родители Сури, в ту же секунду, когда она сообщила о женихе, было отвратительно.
Ему не все равно? Если это действительно правда, он наверняка должен был что-то сделать. Сури отказывалась признавать, что приглашение на чашку кофе было настолько сложным для человека, которые мог смотреть на вырванные из суставов конечности с живым любопытством. Разумеется, она могла бы пригласить его сама, но, возможно, было абсолютно правильно, что она так этого и не сделала.

Поздравляю со свадьбой, Сури. Это замечательно.

Сури открыла дверь в соседнюю комнату одним раздраженным рывком, не давая Павану даже вытянуть руки, чтобы открыть её самому. Она услышала какой-то судорожный всхлип со стороны оставшихся в гостиной родителей, но была почти уверена, что он принадлежал Вейну Руквуду. Тот все это время выглядел так, словно отчаянно боролся с проклятием, которое заставляет неконтролируемо смеяться.

И снова — Паван.
Он прикрыл  дверь, а Сури толкнула ее рукой, закрывая до конца с почти оглушительным щелчком.
Если он не делал ровным счетом ничего, хотя ему было не всё равно, было ли это потому, что он был нерешительным и слишком зависимым от родителей, как и полагается хорошему индийскому сыну? Но это было совсем не тем впечатлением, которое она получила о нем.

— Обряд помолвки, -  с чувством произнесла Сури, понижая голос. Она наконец оглядела его с ног до головы, раздражаясь все больше.
Паван Патил в обычной дорожной мантии был достаточно привлекателен, чтобы иногда поглядывать на него через всю комнату.
Паван Патил в теплом свитере, засыпающий на минуту у камина перед очередным собранием, иногда казался совершенно необъяснимо домашним, как будто Сури всю жизнь видела его перед собой именно таким и могла, проходя мимо, провести рукой по его волосам, просто чтобы убедиться, что он удобно устроился в своем кресле.
Паван Патил в курте цвета топленого молока и жилете, расшитом золотом, был просто красивым. Словно так и должно было быть.
Поэтому, когда Паван сделал шаг ей навстречу, начиная вдруг улыбаться так явно, Сури пришлось отступить в противоположную сторону. Ей нравилось, как он улыбается. И прямо сейчас она готова была его ударить, лишь бы он перестал.

— "Это замечательно, Сури", — передразнила Сури. — Я хочу, чтобы ты понимал, Паван Патил: у тебя нет ни единого, ни единого хорошего выхода из этой ситуации. Ты знал? И предпочел исчезнуть в камине, и молчать после? Ты не знал? Но, очевидно, не был особенно удивлен, когда появился у меня в гостиной со своими родителями, и еще меньше — когда твоя мать сказала, что сегодня мы разойдемся по домам помолвленными? Я надеюсь, ты понимаешь, что это последнее, что я собираюсь делать. Никакой помолвки. Никакой помолвки — особенно с тобой. Ради Мерлина, насколько все было бы проще, если бы ты просто позвал меня выпить кофе!

Сури вдруг шумно втянула воздух и сделала еще полшага назад.

0


Вы здесь » rehub » частная вечеринка » in another life [pavan suri au]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно